Чувствую себя колонистом, которого выгрузили из трюма и бросили на земле, непригодной для жизни. Он упорный малый, все копает и копает, долбит камень, ищет воду, сажает картошку, строит дом, может быть и не из любви, а из чистого упрямства, или это инстинкт самосохранения, не знаю. Вообще-то я не верю в самосохранение, за которым ничего не стоит. Так не бывает.

P. S.

О бутылке. В нашем случае это «Монастырская изба». Мы с Акисом распили ее и пришли к единому мнению — братья-болгары ни бельмеса не смыслят в вине. Акису я доверяю, он потреблял сенсимилью, нам не чета. У них на Кипре есть даже сенсимилья. Хоть бы ты его выбрала, что ли, он замечательный мужик. Вокруг тебя столько замечательных мужиков, куда ты смотрела? Ну все, не буду. Пока.

Твой Г. Г.

(гастрономический гурман, астрономический обман, океанический туман, а при ближайшем рассмотрении — безнадежный клинический болван)

Не май месяц

Дорогие молодожены, сказал Серега, если будете себя хорошо вести, возьмем вас на дачу проветриться. Заодно поможете копать, сажать и строить. Моя любимая теща обо всем позаботилась, план строительно-огородных работ, а также канистра домашнего вина и домашние же люляки в количестве, достаточном для того, чтобы накормить целый взвод, дожидаются нас на месте. А место, я вам скажу!.. Ока в разливе, рыбалка!.. Жаль, что купальный сезон еще не открыт.

У нас он и не закрывался, проворчал Баев, проглотивший «молодоженов», правда, не без труда. Но Сереге можно, он Большой брат. Он вроде Зурика — старше, умней и выше на целую голову. Пишет диссертацию по теории катализа, черный пояс по кунг-фу, два иностранных языка свободно, один из них венгерский; впрочем, этот не иностранный, потому что Серега наполовину венгр, мадьяр; мне так больше нравится, звучит зажигательно, отдает цыганщиной-балканщиной — поле, ветер, конская грива и барышня через седло …

Серега тоже князь, потомок угасающего рода, последний представитель, единственный сын, согласно баевской справке, выданной мне трепетно, с почтением. Обычно Баев характеризует людей весьма своеобразно, с черного хода, но к Сереге только с парадного. Серега зубр, столп, авторитет. Я поражена — оказывается, есть люди, о которых Баев говорит с придыханием.

Это уже третий потомок за последний два года, замечаю я, не многовато ли? Неужели прослойка настолько тонка, и узок их круг, и далеки они от народа?

Тут народом и не пахнет, разве что в порядке исключения, ответил Баев. Целевой набор или самородки вроде Качусова — вот и весь народ. Наш Володечка Качусов, как Михайло Васильич, пешком в науку пришел, из деревни Дедушкины Порты, а теперь в Америку метит, и дойдет, верю в него. Я его на днях встретил в столовке, не узнал. Ест ножом и вилкой, галстучек, газета к чаю. Вот что карьеризм с человеком делает! Сереге же манеры прививать не надо. Знаешь, как они у себя в Ужгороде живут? Дома, сады, лошади, иномарки — другой мир, заграница…

Нет, к Сереге не подкопаться, он идеал. У него глаза черные, как маслины; волосы как проволока — смоляные, волнами, набриолиненные от природы; фигура танцора — узкое тело с перетяжкой в талии; тонкий с горбинкой нос и неисчерпаемые запасы сарказма в наш адрес. Машка, моя бывшая однокурсница — его любимая жена, подпольная кличка Рыжая или Мать. У нее практический склад ума и она не верит в перспективы нашего с Баевым союза, хотя он ей в целом вполне симпатичен. Машка видела всех моих предшественниц, отсюда и скепсис. Баев бывал здесь, и неоднократно — с Танькой, с Лией… с Тасей из сто одиннадцатой наверняка бывал… и Серега давал им ключ, и ели они котлетки из холодильника, майскими короткими ночами, под заливистые трели соловьев из университетского ботанического сада. Так что мой номер во втором десятке — и это в лучшем случае.

(Ну и что? Я-то знаю, что иду вне списка. Пусть только попробуют меня посчитать!..)