Лето. Я смотрел твоими глазами, видел лес, тонущее в золоте вечернее солнце, приемник с безнадежно севшими батарейками, за другими надо идти три километра в сельпо, в такую глушь мы забрались. Журналы, журналы, журналы, выпущенные как будто только для того, чтобы схватиться за них вечером, чтобы снова не схватиться друг за друга, чтобы образовался островок молчания, одиночество, пауза… Перевести дыхание, вообразить себя до, отделиться, оторваться, отделаться, выключить свет, отвернуться и не видеть, как платье, взмахивая рукавами, складывается через голову, опадает, но в темноте не видно ничего, это же деревенская, глухая темнота. Там только осязание, чтобы поверить, что все правда.

Никогда не мог до конца поверить. Поэтому каждый раз саднило, как разбитая коленка, — не воображай, что она твоя, она не твоя.

Что ж, я привык. Столько раз говорил себе, почти убедил, но этой ночью разомкнулось, ослабли какие-то винты, я подумал — нельзя привязывать, не нависать над ней, надо отпустить, пусть решает отсюда, а не по прошлым отметкам, которые никто не будет брать в расчет.

Вот, я пишу тебе — выбирай свободно, не думай обо мне, не думай о себе, это тоже ни к чему. Я счастлив уже тем, что пишу, что была сегодняшняя ночь, будет утро.

Мы прожили ночь, так посмотрим, как выглядит день?

Ты мое счастье, где бы ты ни находилась, — теперь это так.

Целую тебя спящую. До завтра. До утра.

Г. Г.

(Грустный Гарик, густопсовые глаза.)

Собеседование

Гарик не цербер, я не Склодовская-Кюри, родителей тоже можно понять.

С этими новыми установками я и поехала домой, мириться.

— Папа, психология тоже наука. Не такая, конечно, как ваша физика, но вполне сносная.

— Психфак — звучит не слишком симпатично, — сказала старшая сестрица Катя. Самая уравновешенная в доме, к ней даже папа прислушивается. У нее, как у неваляшки, по центру тяжести грузило присобачено, не раскачаешь. Будущая учительница математики. Непогрешимый идеал.

— Знаю, — огрызнулась я, — но твой пед не лучше.

— Значит, есть надежда, что они тебя вылечат, — съязвила младшая сестрица Вика, которая в ту пору уверенно входила в подростковый кризис и вовсю претендовала на право участвовать во взрослых разговорах.

— Тихо, кукушки, раскудахтались, — цыкнул папа. — Давайте дослушаем оратора, уже интересно.

— А это все, — сказала я, предчувствуя нехороший финал. — Сдам бе… обходной лист, заберу документы, начну готовиться. За два месяца успею.

— Ну вот что, — заявила мама, которая до сих пор сидела молча, — твой выбор — это твой выбор. Мы в нем участия не принимали и примать не будем. Готовься сама, отца не трогай. Отец, ты слышал? Никакого пособничества. Заварила кашу — пусть ест.

— Алена, ты чересчур категорична, — сказал папа примирительно. — А что если перед нами взвешенное решение? Хотя по внешним признакам не похоже… Пусть пробует, ей же в армию не идти.

— Лучше б она в армию пошла, — опять подала голос Вика. — Там из нее дурь повыбили бы. Ей от вашего либерализма один вред. Она всю жизнь делает то, чего хочет ее левая нога, она у нас исключение. Мы с Катей такой свободы и в глаза не видели.

— Дура, — сказала я с достоинством. — Тебе свободу дай, так ты покажешь, где раки зимуют.

— Хватит с меня!.. — взорвалась мама, вскакивая со стула. — Ты можешь делать все, что заблагорассудится — поступать, не поступать!.. Стол и дом по-прежнему твои, но от меня ты больше слова не дождешься, — и ушла, хлопнув дверью.