Читаем Высота полностью

— «Таким образом, имела место несогласованность в передаче сигналов между такелажниками, чему способствовало недостаточное освещение рабочего места». К акту, — заключил Медовец, — приложено особое мнение старшего прораба Дерябина.

— Что это за особое мнение?

— Разрешите, Иннокентий Пантелеймонович? — Дерябин поднялся с места. Он изо всех сил старался выглядеть спокойным, что плохо ему удавалось. Губы подергивались, лицо казалось сейчас еще более вытянутым, чем всегда. — Я не могу отвечать за происшедшее.

— А разве кто-нибудь считает вас виновником аварии?

— Откровенно говоря, нет. Но считаю нужным заявить заранее, что негодный кран…

— Почему же негодный? — Гинзбург широко открыл глаза и выхватил трубку изо рта. — Заяв-ление, которое не соответствует истине, является ложью!

— Между нами говоря, я обследовал сечение, по которому обрушилась верхняя часть крана. В одном месте был плохо проварен шов.

— Ну при чем здесь сварной шов? Кран рассчитан на сорок тонн. Груз он поднимал ерундовский, всего четыре тонны. Но когда этот груз зацепился за домну и трос лопнул, суммарное разрывное усилие всех ниток троса достигло не меньше… — Гинзбург сделал паузу и сердито произвел какие-то расчеты на бумажке, — не меньше ста пятидесяти тонн. Понимаете, какая сила разорвала трос? Эта же самая сила и опрокинула кран. Что значит тянуть груз, который зацепился за домну? Значит, пытаться сдвинуть всю домну. Кран был в тот момент подобен человеку, который изо всех сил тянул за веревку. Веревка лопнула — вот человек и опрокинулся на спину!

— Машинист крана виноват, — сказал Дерябин. — Обязан был почувствовать перегрузку. Я об этом членам комиссии сообщил.

— Вина, вина! — не выдержал Терновой. — Поймите, Дерябин, здесь нет ни обвиняемых, ни обвинителей. Дымов — не судья, Гинзбург — не следователь, я — не прокурор. Мы обсуждаем вопрос о том, как быстрее ликвидировать последствия аварии.

— Сейчас вся наша забота — не сорвать пуск домны в срок! — сказал Дымов. — Конструкции укрупняли в расчете на башенный кран, а кран вышел из строя. Как мы их теперь подымем? Может, придется их разукрупнить на земле и поднять по частям? Или установим новую подъемную мачту и подымем тяжеловесы сразу? Где мы потеряем времени меньше — в первом или во втором случае? Вот что надо решить.

Дымов подошел к раскрытому окну и посмотрел в сторону домны. Оттуда доносился гул работы. Уже начали демонтаж обрушенного крана.

Дымов вернулся к столу, обвел всех повеселевшим взглядом и сказал:

— А вы подумали, сколько дней ушло бы у нас на разборку крана, если бы он стоял на своем месте? Восемь дней по графику. А тут он сам рухнул. Мы его за сутки уберем. Значит, семь суток у нас есть про запас. Конечно, уж если ему падать, — Дымов тяжело вздохнул, — лучше бы не сегодня, а после всех тяжелых подъемов. Но все-таки семь суток у нас в запасе. Вот и давайте думать, где и как еще выкроить время, как уложиться в график.

Терновой внимательно посмотрел на Дымова. Тактика, и притом умная! А что пользы, если Дымов будет сейчас мрачнее тучи?

— Положение весьма тревожное, Иннокентий Пантелеймонович, — сказал Дерябин.

Он покосился на Дымова, зажег спичку дрожащей рукой и закурил.

— Конечно, тревожное, — сказал Терновой. — И пусть тревога, самая большая тревога, владеет нами. Но только тревога, а не паника!

— Несколько тяжеловесов придется разукрупнить, Иннокентий Пантелеймонович, — сказал Дерябин извиняющимся тоном. — Трезвый взгляд на вещи… Откровенно говоря, придется составить новый график. Что же делать, обстоятельства диктуют…

Дымов гневно пригнул голову.

— Вы хотите сказать, что обстоятельства диктуют нам отсрочить пуск домны? Никто этого не позволит! И мы сами этого не позволим. Запомните это раз и навсегда! — Дымов выдержал паузу и добавил: — Если собираетесь дальше работать на «Уралстрое»… Кто хочет высказаться по существу вопроса? Кажется, вы, Григорий Наумович?

Дерябин старательно вслушивался, лицо его выражало преувеличенное внимание, но он не мог сосредоточиться и все время терял нить разговора. Его и в самом деле никто не считал виновником аварии. Но все равно нужно срочно послать объяснительную записку в Москву. И надо же было, чтобы это несчастье постигло его сейчас, когда монтаж идет к концу!.. Пожалуй, в первых числах октября, сразу после пуска, он мог бы выехать в Москву. Из дому уже две недели нет писем. Вчера он звонил, звонил и только в два часа ночи застал жену. Она опять завела речь о пуховом оренбургском платке. «Да нет в Каменогорске таких платков!» — «Как же нет, если они так и называются — оренбургские?.. Их вяжут на Южном Урале. А ты три месяца сидишь на этом самом Южном Урале и не можешь купить мне пухового платка. Если не хочешь, — и в голосе жены послышались слезливые нотки, — прямо так и скажи…» Он пытался объяснить, что находится очень далеко от оренбургских степей, здесь совсем другие степи… Разговор иссяк сам собой, прежде чем истекло время, вперед оплаченное на переговорном пункте.