Когда Кочет вернулся из Асуана, бывало, примется рассказывать о Египте, а все норовит свернуть на бетон да стройку. Нет, конечно, оглядел Алеша и все другое, фотографий наснимал, показывал их: пирамиды, пальмы, набережные, снял даже футболистов — как они молятся аллаху перед матчем. Привез кокосовый орех и огромную, под стать ему, раковину. Но главное — орден и вот такое свидетельство к нему:

От Гамаля Абдель Насера, Президента Объединенной Арабской Республики, мистеру Алексею Н. Кочету…»

Алеша еще волновался — удобно ли коммунисту получать награды во имя господа бога?

И год поставили — 1384, подумать только! Так и написано: «Аль-Мохаррам, 1 дня месяца года тысяча триста восемьдесят четвертого Хиджры». Правда, и по-нашему добавлено: 16 мая 1964 года. Вот до чего — в тех местах и годам счет иной, незнакомый…

Да, Алеша побывал и там. А у самой Софьи Емельяновны один маршрут: Волга — Алтай и обратно. В войну довелось с берегов родной Волги перебраться в Сибирь, потом одна четверых детей поднимала. Когда младшая дочь, Галя, вышла замуж и уговаривала вернуться к ней в Тольятти, Софья Емельяновна собралась не быстро — прижилась на Горном Алтае. Хоть в недоброе время туда попали, а все вокруг стало близким и знакомым. Три года в детском саду работала, три — в пекарне, потом в столовой… Все на людях, все для людей. Вот и ездит туда. Из дому — домой. Видно, не там у человека дом, где ему родиться выпало, а там, где оставил он больше труда и сердца. И если щедро вкладываешь сердце во все свои дела, дом твой будет везде, где ты был, где есть и где будешь.

Софья Емельяновна собирает в огороде остатки помидоров, слегка опушенных инеем, но еще крепеньких, без единого пятнышка. И снова бегут раздумья: могли бы Сережа с Иришкой помочь родителям в огороде, не так уж заняты уроками. Алексей еще меньше был, а сколько всего делал! Иной раз упрашивала: отдохни! И сестры его росли работящими, никого понуждать не приходилось. Время, что ли, было другое?

Да, время было тяжкое, а дети росли надежные, помощники. Как бы объяснить нынешним, чтобы поняли, в каких муках поднялось наше богатство, чтобы не сорили им, а приумножали? Вот Алеша — тот все понимает. Много всяких трудов перенес, и всегда у него работа была нелегкая — вспомнить только гидростанцию, сколько он там земли своими ногами перебродил-перемесил! И сейчас трудно ему приходится, ой, трудно… Не пожалуется, характер не тот. Но материнское-то сердце разве обманешь?

Я прощаюсь:

— Спасибо, Софья Емельяновна! За все. Всего вам доброго!

У МОРЯ

Иду на пляж отыскивать домик Бойцовых. У дороги, за решетчатым забором, вдоль которого уже вровень с ним вытянулись молоденькие клены, — знакомый коттедж, где над крыльцом раскинула легкие ветви белая акация. Лишь однажды она расцвела осенью, не вовремя, и тогда каждое ее соцветие изумляло и радовало. Чудесны запоздалые цветы. Увы, обреченные: их настигнет зима.

Нет, сюда я заходить не буду. Зачем?

И ноги несут меня по гладкому шоссе — помнится, не было здесь такой гладкости два года назад, — а потом тропинкой вниз, под гору, с обрыва: поднятая плотиной Волга усердно обгрызает свои новые берега.

Увязая в рыхлом песке, выбрался на пляж. Передо мной ворочалось Куйбышевское море, еще не утихшее после вчерашнего шторма. В пятидесятые годы неподалеку отсюда, в местах, оказавшихся ныне на дне водохранилища, томился районный центр, неуважительно прозванный гидростроителями «ставропылью». Потом горожане перевезли отсюда свои дома в степь за приволжским бором, основав центр нового Ставрополя, ныне носящего имя Тольятти.

За наше, советское время мы так привыкли менять лицо земли, что перестали этому удивляться. И все же город Тольятти и его окрестности изумляют: тут неузнаваемо все, тут раскинулось величайшее в мире водохранилище, изменившее даже климат прибрежья. Так что не к чему и присчитывать деревянную историю Ставрополя, начинавшуюся с крепости, заложенной в 1737 году. Новая история этих мест была положена революцией, а новейшая — 21 августа 1950 года, когда Совет Министров СССР постановил: