Читаем Выхода нет полностью

В.: Вид памяти? У.Г.: Что такое память в конечном счете? Никто не знает, что это. Ты можешь дать определение, как студент, изучающий психологию: «Память – это психическая реакция вызывания определенного объекта в определенном времени». Такое определение я когда-то вычитал в учебниках по психологии. Но это слишком глупое определение, поскольку никто не знает, что такое память или где она находится. Можно исследовать мозг после твоей смерти, после моей смерти. Но никакой разницы между мозгом гения и мозгом дебила не увидишь. Так что мы не знаем. Ученый предлагает какую-либо теорию. Можете наградить его Нобелевской премией. Потом появляется кто-то другой, разбивает его теорию и выдвигает другую. Каждый високосный год – новая теория.

В.: Еще говорят о морфогенетическом поле. У.Г.: Но это подразумевает, что вы можете что-то сделать с генами.

В.: Вы понимаете этот термин?

У.Г.: Конечно. Я кое-что знаю о морфогенетической теории. Вся мотивация, если можно так выразиться, за этим такова, что вы все-таки хотите сделать что-то, изменить что-то. Все исследовательские проекты приспособлены к идее узнать что-нибудь о том, как работает память и как функционирует человеческое тело, чтобы затем можно было применить ваши открытия, которые вообще-то весьма ограниченны. Это [тема жизни, человеческого тела и памяти] настолько обширный предмет, что все известное вам – лишь крохотная часть того, что есть. Вас интересует только то, как вызвать изменения. Но мы не готовы признать, что менять нечего. Сами научные открытия микроскопичны в сравнении с их разрушительным применением. То, что мы открыли относительно законов природы, используется только в разрушительных целях. У нас сегодня есть ужасающие орудия разрушения. Если бы церковь завладела этим оружием, не думаю, что и ты и я были бы здесь, а тем более развивали какой-то иной способ заниматься нашими проблемами и жизнями.

В.: Да, действительно! Были времена, когда церковь обладала большими полномочиями…

В.: Да, особенно в странах Восточной Европы… У.Г.: Да. Русская православная церковь переживает новый расцвет. Это нормально, но все эти страны, от востока до запада, от севера до юга теперь будут включаться. Я рад, что сегодня на Западе больше просветленных людей, чем в Индии. Западные люди говорят не только о своем христианстве. Они объявляют себя просветленными и полны решимости сделать просветленными многие миллионы. Может быть, однажды все эти люди отправятся в Индию, чтобы просветлять местный народ.

В.: Да, в Индию. Вы правы. У.Г.: Я не удивлюсь.

В.: У нас уже есть великие просветленные американцы… У.Г.: Да, и много. Это по-своему хорошо, потому как положило конец потоку всех этих учителей из восточных стран, приезжающих, чтобы использовать людей здесь, на Западе. Было бы интересно, если бы вы импортировали весь этот религиозный хлам в эти страны и дали свои высокие технологии странам третьего мира. Они, вероятно, смогут составить конкуренцию вам на Западе. [Смех]

В.: Вы всегда находитесь в Бангалоре? У.Г.: Нет, у меня нет собственного дома. Я провожу четыре месяца в Индии, четыре месяца в Европе, в основном в Швейцарии, и четыре месяца в Соединенных Штатах.

В.: Вы женаты или Вы холостяк? У.Г.: Я был женат в прошлом, моей жены нет в живых, уже не знаю сколько, двадцать три года.

В.: Двадцать три года? У.Г.: Ее нет в живых. Думаю, ее нет в живых двадцать семь лет. У меня есть дети, но я мало с ними общаюсь. Они навещают меня. Но когда они начинают говорить о своих жизнях и пытаются относиться ко мне сентиментально, мне становится не по себе.