Читаем Выхода нет полностью

Вот-вот должен начаться дождь, но облака на минуту расходятся, и солнечные лучи заливают ярким светом траву и съежившиеся от холода посадки. На краю покрытой гравием площадки сидит одинокий черный дрозд, который клювом быстро отделяет кору от упавших веток деревьев и превращает их в щепки. Я понимаю, что, не отрываясь, смотрю на него, в то время как несущие гробы уходят вперед, и скорее слышу, чем вижу, всплеск эмоций, когда Грегори Гиффорд подходит, чтобы взять в руки гроб своего младшего внука. Женщины рыдают по Захарии, а мое сердце разрывается при мыслях о Мэтти. Любой родитель, потерявший ребенка, скажет вам то же самое. Вдовы, вдовцы, сироты – так называют тех, кто потерял своих мужей, жен, родителей. Но нет названия родителям, потерявшим своих детей. Поэтому я стараюсь как можно реже посещать похороны, не говоря уже о похоронах детей. С трудом можно пережить, когда твоя жизнь практически рушится до основания, но когда ты вспоминаешь об этом, видя ничем не прикрытое горе других, – это совершенно непереносимо. Я не хочу вспоминать. Не хочу вновь видеть бледное лицо Алекс, на котором не видно слез, своих родителей, жмущихся друг к другу, и цветы, бесконечное множество венков, присланные людьми, которых мы попросили не приходить и не присылать цветов. Но они все равно их прислали, потому что должны были сделать хоть что-то. Потому что чувствовали себя такими же беспомощными, как и мы, перед лицом этой невыразимой боли.

Носильщики поправляют гробы на плечах, скорбящие формируют колонну, и вперед выходит священник. Я отступаю, позволяя последним оставшимся обогнать меня и стараясь не встречаться глазами с теми, кого узнал. Раздается классическая музыка. Я догадываюсь, что это Бах, но мне кажется, что мелодия богаче и менее аскетична, чем всё, что я слышал у него раньше. На похоронах Джейка звучал Гендель. Гендель и «Оазис»[71]. Генделя выбрала Алекс. Lascia ch’io pianga[72]. «Дай мне оплакать грустную долю…». Когда-то она мне очень нравилась, но с тех пор я больше не могу ее слышать. А «Оазис» выбрал я. «Чудесная стена». Джейк все время слушал ее. И мне всегда казалось, что он так часто ставил ее потому, что надеялся, что мы его спасем. Но мы не смогли. Я не смог. Я не стал для него той стеной, за которой он мог спрятаться. И, в конце концов, когда я был ему нужен, меня не оказалось рядом.

* * *

Я сажусь на последнем ряду. Со своего места вижу вход и площадку перед крематорием. Потому что это главная причина, почему я здесь оказался. Сегодня кремируют всю семью Майкла Эсмонда, и мы сделали все, что было в наших силах, чтобы он об этом узнал, где бы он ни был. Жена и двое сыновей – надо обладать поистине ледяной выдержкой, чтобы проигнорировать такое: даже самые закоренелые убийцы, которых мне приходилось знать, такого не сделали бы. Поэтому я и сажусь там, откуда мне видна длинная подъездная аллея и открытая всем ветрам парковка, которая отделяет это место скорби от остального, обычного, погруженного в себя мира. До меня доносятся обрывки погребальной службы: «Преданная мать и жена… Пользовался авторитетом среди товарищей… Ушел так трагически рано…» – но перед глазами у меня все время стоит черный дрозд. С глазами бусинками и крепким клювом.

* * *