Читаем Выход А полностью

В кухню вошла гардеробщица Анна Иосифовна. Налила себе воды, поправила камею на платье. Стройная, гибкая, с царственной осанкой. Я невольно залюбовалась ею – наверное, в молодости она была такой же красивой, как администратор Лена. В клубе у Гоши работают самые эффектные женщины Москвы. А я там не работаю.

– Мне уже пора уходить, девочки, – сказала Анна Иосифовна. – Концерт через час, нужно подготовиться, открыть гардероб.

– Вас проводить? – Я с надеждой рванулась вперед.

– Нет, моя умница. У меня три кавалера, юных и веснушчатых, как весна. Группа «Рыжие», слышали таких? Если нет, услышите сегодня в 22.20.

Сестра Ж. взяла у Анны Иосифовны стакан, поставила под кран, быстро вымыла.

– Что сегодня читаете? – спросила я.

– Данте, «Божественную комедию». Ад – это очень смешно, когда тебе больше тридцати лет. До свидания, дорогие мои мадленки.

И пошла. Я заметила, что она в замшевых туфлях с пуговками. Три рыжих кавалера, должно быть, понесут ее до клуба на руках.

– Напишите на гардеробе «Оставь одежду, всяк сюда входящий»! – крикнула я ей вслед. Она подняла изящный кулачок и показала знак «ок».

Мы с сестрой Ж. снова остались вдвоем. Я ее немножко ненавидела, но очень хотела обнять. Мы молчали.

– Зря я все затеяла, – тускло произнесла она наконец и села на соседний табурет. – Получается, он тебе не нравится.

– Гоша? Нет, – я была рада, что она меня поняла. – Абсолютно.

Сестра Ж. кивнула.

– Позови его, – попросила она. – Я ему все объясню и извинюсь.

Позвать из другой комнаты. Сказать: «Гоша, подойди, пожалуйста, моя сестра поведает, почему на твоей вечеринке так много лампочек и антонин».

Я открыла рот и не смогла ничего такого произнести. Споткнулась на слове «Гоша». Не получается называть его по имени, будь ты еще раз проклята, Жозефина Козлюк, любимая моя сестра, мерзко улыбающаяся с табурета.

– Что такое? – тихонько уточнила она. – Не выходит? Но он же абсолютно тебе не нравится. Кстати, он за бокалами для шампанского пошел. К себе в квартиру. Один.

И я побежала. Стукнула ее легонько по затылку, валенки свои надела и побежала.

Несколько ступенек всего, тут особо не разбежишься. Вот она, башня дракона, квартира на шестом этаже пятиэтажного дома. Маленькая, однокомнатная, со студией, где записываются бедные рыжие музыканты и любит спать девочка Таня, которой я плела косички.

Самые счастливые часы этого года прошли здесь. А что, 23 декабря, можно уже подводить итоги.

Я лежала тогда под распахнутым окном, укрытая пледом, меня расспрашивали, слушали, целовали и поили чаем с зелеными травами и голубыми цветами. Говорили, что у меня маленькая рука, имея в виду, что я красивая и нежная и заслуживаю только хорошего.

– Привет, – сказала я. – С днем рождения.

Гоша стоял у окна спиной ко мне, что-то высматривал.

– Привет. Там экскаватор-папа учит экскаватора-сына убирать снег, – сказал он.

Я подошла к стеклу. И правда – два оранжевых экскаватора, маленький и большой.

– Ты за бокалами для шампанского? – вежливо поинтересовалась я и тут же забыла о вежливости. – А пофиг. Прости, что не поехала с тобой на Кипр. Надо было поехать. Но мне пришлось разбираться со старой любовью, и теперь она наконец заржавела… Я сегодня отказалась от прекрасной работы с лучшим в мире начальником. У него очки блестят, волосы блестят, кабинет блестит и щетина четко трехдневная, как в сказке. И он зовет к себе. А другой такой работы у меня не будет. В лучшем случае – «дружная команда энтузиастов», которая высоко ценит офисные смузи и печеньки, пишет слово «трибьют» через «е», делает пять ошибок в слове «Боуи», путает артрит со стрит-артом и боится в жизни только спойлеров к «Игре престолов». Их религия – ягоды годжи: говорят, это какой-то особенный барбарис, Санта-Барбарис. Творчество в презервативе, резиновая женщина, изображающая настоящую, – вот моя перспектива. Когда я открываю очередной безграмотный пост их СММ-щиков и критикую его, я чувствую себя человеком, который один идет под зонтиком, когда дождь уже закончился. Старой себя чувствую. Сериал Newsroom закрылся год назад, и тогда же для меня закрыли журналистику. А мне и тридцати нет, понимаешь? Я хотела сделать много классного. Впрочем, век у меня сразу не задался. Моя бабушка Аня умерла в 2000 году, и дальше все пошло не так.

Потрясающе, я здесь десять минут, а уже говорю о смерти и презервативах. Гойко Петрович, Танин папа, меня не перебивал. Сжимал в ладонях два высоких синих бокала. Большие у него, кстати, руки. Не зря ему мои показались маленькими.

– Ты правда ненавидишь такси? – спросил он. – Совсем на нем не ездишь?

Понятно. Он хочет меня выгнать, отправить поскорее домой после этой прочувствованной речи и внезапного появления с лампочками в коробке.

– Да нет. Езжу, конечно, вызывай, – ответила я. И сползла спиной по батарее вниз, села на пол. Батарея была раскаленной. Стало тепло, потом горячо.

Гоша подвинулся ко мне, поставил бокалы на подоконник: