Читаем Выигрыш полностью

Пошли дожди. Вечерами он уныло плелся через облетевший сад, по мокрой траве, к клеткам. Кролики встречали его обычным грохотом, били лапами в дверцы, гремели задвижками. Ханс просовывал руку и ощупывал крестцы: не пора ли убивать. Беспокойные, оголодавшие, они кусались, царапались длинными, нестриженными когтями. Он ронял капли крови, ругался, тыкал в морды кулаком. Никто из кроликов не хотел еще немного потерпеть и подождать, пока хозяин нарубит брюквы. Все хотели жрать каждый день и немедленно. Бездельники! Некоторые издыхали, но нарождались новые. Самцы-подростки сидели по трое-четверо в одной клетке. Грызли стены, дрались и мужеложествовали.

Ханс похвастался знакомому скромненькому старичку, какая бойкая растет у него молодежь. Один, от горшка два вершка, а прогрыз толстенную стену! Попал в парадиз, в клетку к самке! И – Ханс не знает, сколько часов, – гонял крольчиху и наслаждался! Старичок посмеялся вместе с Хансом и вдруг попросил продать этого кролика. Пришел с аккуратной переносной клеточкой. Гладил кролика, мечтательно улыбался. Ласково говорил:

– Престу-у-упник!

Многие знакомые держали разных животных просто так – для души.

Перед сном, в свете настольной лампы, уже ни от кого не прячась, он вынимал из ларчика свидетельства своей главной страсти. Пересматривал и перекладывал лотерейные билеты, пускался в какие-то подсчеты, сверялся со старыми записями, тыкал в калькулятор. Размышляя над результатами, пукал для здоровья и чувствовал всем организмом, что удача близка, что изменение всей жизни не за горами. Так он и заснул однажды на диване, в куче газет и билетов, как вдруг что-то прогрохотало. Спросонья побежал к холодильнику на кухню: еда была на месте. Потом поднялся на второй этаж. В спальне обрушилась гардина. Он не поднял ни ее, ни упавшие в пыль шторы. Ничего не украдено, пусть… Утром на работе в хозяйстве узнал, что Берлинская стена рухнула тоже. Рядом, в советском гарнизоне, пока было спокойно. Как ни в чем не бывало, по улицам городков гуляли редкие патрули с повязками на рукавах. Иногда им удавалось навести порядок: находили своего солдата на газоне и волокли в казарму.

Он стал читать газеты. Но не о Хонеккере и Горбачеве, не о воссоединении нации. Коль Ханс сам не писал законы, то и вся политика была не его делом.

Он читал объявления о знакомствах и звонил по указанным номерам. Понял, что так наследил в округе, что вряд ли найдет Новую без помощи всегерманской прессы. Грело соображение, что с открытием границы, может, отыщется богатая западная фрау, с которой можно официально пожениться. Ханс снова ожил, воспрял. Стоя чуть ли не по макушку в бурьяне своего сада, он поддергивал штаны, оглаживал ширинку, охлопывал карманы, – мелкими мужскими движениями рисовался перед терпеливой Урсулой, рассказывая ей о своем новом хобби и ходе поисков.

– Я не могу жить без женщины! Что я должен делать!

– Йа-йа! Конечно! Придет время, придет совет! – неопределенно, широко и снисходительно отвечала Урсула, язвительно глядя в корень и понимая слова соседа в материальном, а отнюдь не в физиологическом смысле, как ему хотелось бы.

Запад откликнулся. Как-то приезжала одна фрау. Не одна, со своей теткой. Ханс бросил взгляд вдоль улицы: видят ли, что к его дому подкатил лимузин?

Гостьи пили его кофе. Смотрели на подсохший кухен. Оглядывали начищенную гостиную. Он впервые оказался перед чужими немцами. Нужно было понравиться будущей партнерше, маленькой, прихрамывающей женщине. Ханс хорошо знал, как это сделать, если б фрау была из того же лагеря и если б все наедине. Рядом, однако, сидела чинная и зоркая тетка. Она-то и вела разговор, и Ханс старался не суетиться. Тетка быстро покончила с чудесной погодой и прекрасной природой, стала расспрашивать о делах и – очень аккуратно – о жизни вообще и в частности.

Ханс терпел незабываемые муки. Лгать важной даме он опасался и все же сильно хвастал, это было заметно. Дама, оглядывая его, розовела и мелко кивала. Не в знак согласия с Хансом, а в знак согласия с собой, будто убеждалась в заранее составленном мнении. Будто Ханс выглядел человеком, но, как и предполагалось, бегал на четвереньках. Гостьи вежливо отказались посмотреть на кроликов. Их последние взгляды были обращены не на Ханса и даже не на дом. Похоже, они сразу вымели из памяти, зачем приезжали. Путешественницы любовались окрестностями и дышали чистым деревенским воздухом.

Любопытствующей Урсуле, видевшей лимузин и ждущей рассказа, он обрисовал гостий одной, зато густой краской, скрывающей разочарование.

– Да они вообще никакие не немцы!

Да, да, важная дама говорила на баварском диалекте. Любопытно, что, сев за руль, она сказала своей спутнице те же самые слова – о Хансе.

Он понял, что в поисках Новой забрался слишком далеко. Этим холодным, расчетливым “весси” нужны только деньги, а не бескорыстные нежные чувства. Он сам съездил по приглашениям. Недалеко, не за границу, а к своим “осси”, поближе. Он любил бывать в гостях. Открыто, добродушно улыбаясь и усаживаясь, он упреждал возможные варианты угощений скромным заявлением: