Читаем Ввод полностью

— В том-то и дело, что это загадка. На мой взгляд, это произошло так. Капитализма в России не было, а на земле дворяне работать не хотели. Все нигилисты — это выходцы из дворян. Среди крестьян нигилистов не было, они на земле пахали. А эти праздно болтались, по обедам, ужинам, балам. От безделья появилась эта зараза. Желали реализовать себя, вот и искали оригинальную идею. Лесков об этом хорошо пишет. А вторая причина — это дробление наследства. Детей на Руси тогда рожали много, не то, что сейчас. Наследников было много, а наследства мало. Вот и появились дворяне, образованные, но с дырами в карманах. Дворянский пролетариат, если можно так выразиться. Они ничего не делали, да и делать не умели. Возьми, к примеру, семью Ульяновых — ртов много, а работающий один отец. Работать никому не хотелось, а жить хотелось роскошно, по-дворянски. Тогда голова кругом идёт, и пишут «Что делать?». А на ум приходило только одно — отнять и поделить. В шестьдесят первом они надеялись, что царь с отменой крепостного права отнимет у богатых землю и разделит поровну. А он этого не сделал. Наоборот, у кого остался кучер, да слуга, и тем вольную дали. Теперь ими уже не покомандуешь, надо было платить. А платить нечем. Таким образом, еще прибавилась армия нищих дворян. Их подкармливали богатые помещики, не довольные тем, что царь забрал у них крепостных. Царя-то убили, а нигилисты остались. Они разрастались как раковая опухоль. Их было много, и они были двигателем общества. А уж затем из них вырастали отдельные особи, гениальные аферисты — социал-демократы, такие как Парвус и его компания. Армию нищих дворян пополняли и евреи. Они на земле не работали, потому, как её не имели, занимались торговлей, на образование детей денег не жалели. Были особенно не довольны на царя и на все общество: за погромы, за ценз оседлости, ну и за то, что их считали людьми второго сорта. Вся эта братия рвалась за границу. Там создавались рассадники этой заразы, только с одной целью, подточить Россию изнутри. Много земли, леса, угля, нефти, всё это иноземным господам не давало спокойно спать. Россия для них выглядела лакомым куском, и разделить его мечтали многие. Когда революция свершилась, то всем не хватило, многих обидели. Снова появились недовольные, снова появились болтающиеся массы с бредом различных идей. Тогда начали душить тех, с кем революцию делали.

— Это же, Вадим Степанович, не ново — закон природы. Когда особей много, а корму мало, популяция самоуничтожается.

— Вот, вот, я так и деду говорил. Он мне говорит: «Я Сталина уважаю за то, что он эту заразу подчистил. Их развелось столько, что России не прокормить».

— Дед, — говорю я ему, — ты же сам был болен этой заразой. Твой Сталин злодей века. За все тысячелетия все тираны, вместе взятые, не уничтожили столько людей, сколько уничтожил он. А ваше поколение молилось на него. Тридцать миллионов сидели в лагерях, и письма ему строчили, наивно думали, что он не ведает о тех зверствах, которые творились в стране. Он, видите ли, ангел, закрыл глазки и не видит, что в руководимой им стране каждый пятый сидит, а каждый второй охраняет. Ты думаешь, он врагов извне боялся? Он боялся своего народа. Боялся и ненавидел, поэтому и уничтожал. Он окружил себя маньяками-убийцами, как Ежов. Тот даже на заседание политбюро приходил в белом кителе, по локти запачканном в крови. Гордился, что всю ночь пытал «врага народа». Даже, судя по этому, можно было догадаться, что ему нужен психиатр, а его наркомом держали. Держали потому, что нужен был такой нарком-параноик. И все его ведомство было из таких же «деятелей». Сажали людей в телятники и гнали в Сибирь. Накормят соленой рыбой, затем пить не дают и в туалет не выпускают. К концу пути пол-эшелона нет, а остальную половину загонят на прииски, дадут норму, что и здоровому не под силу. Не выполнил, оставайся на вторую смену. Не выполнил ещё, оставайся на третью и так, пока не подохнешь. От эшелона в живых оставались единицы. Нечего жалеть — пригонят новых. Правда и этих маньяков тоже отправлял туда же, освежал кадры. Все время выискивал заговоры против себя с одной лишь целью, чтобы уничтожать следующие слои общества. Говорю деду, — ваше поколение молилось на него, как на божество. Так скажи мне, чем же ваш большевизм лучше фашизма? Ничем он не лучше: те хоть в основном чужих убивали, а эти своих. Фашизм в Нюрнберге осудили, а эти у власти сидят, одной шестой суши владеют. Устроили на Красной площади убийцам кладбище и цветы туда носят, да на могилах топчутся, парады устраивают. А может, так и надо. Пусть им и там покоя не будет. Услышав грохот труб, бой барабанов, лязг танковых гусениц, пусть переворачиваются в гробу за всё то, что они с Россией сделали.

Обиделся дед. Два дня не разговаривал. А потом принёс бутылку, мировую пили. Когда выпили, он говорит: «Всё-таки следующее поколение умнее нас, я доволен».

— А иначе и не должно быть, дедуля, — говорю я ему, — из этого следует, что мы развиваемся, а не стоим в болоте.