Читаем Вторжение полностью

Поверх зала с зеленоватым аппаратом возникло новое изображение. Огромная толпа людей в бурнусах и джуббах бушевала под стенами мечети; воздетые вверх кулаки, рты, разинутые в крике, стволы автоматов, зелёные флаги, транспаранты с надписями на арабском и английском… Калимантан? Ассасины? Нет, скорее Багдад или Кабул, решил Литвин. Ассасины этаких сборищ не устраивают и зря оружием не бряцают. Первая заповедь Бирана: поднял автомат, значит, должен пристрелить неверного…

Картина сменилась. Теперь, очевидно, это был отрывок из исторического фильма: яркое солнце, синее море и два корабля под парусами: большой испанский галеон и фрегат с чёрным пиратским вымпелом на мачте. Сверкнул огонь, вспухли клубы сизого дыма, брызнули обломки реев и досок, заплясало пламя, пожиравшее фальшборт. Испанцы в блестящих кирасах вскинули мушкеты, дали залп, но было поздно — корабли сошлись. Взметнулись канаты и крючья, орда полуголых свирепых корсаров хлынула на палубу, размахивая клинками и топорами. Рухнула мачта, придавив десяток мушкетёров, мелькнула отсечённая рука, ещё сжимавшая клинок… Затем, без всякого перехода, возникло судно на воздушной подушке, белоснежное и огромное, словно плавучий дворец, с надписью по борту: «Трансатлантический паром „Венеция“». Вслед за ним промчался стратосферный лайнер: вид сверху, вид сбоку, салон, заполненный пассажирами, хорошенькие стюардессы и крупным планом напитки, устрицы, икра — видимо, крутили рекламный ролик.

«Вот это да! — подумал Литвин. — Похоже, они не могут отличить вымысел от реальности! Пиратский парусник и современный корабль… И правда, как-то не вяжется, если не знать, в чём фокус!»

Новый сюжет уже разворачивался перед ним: ресторан или бар, столики с массой людей, пьющих, жующих, размахивающих в возбуждении руками, яркие огни под потолком, длинный помост, а на нём — белокурая юная леди. Пританцовывает и с чарующей улыбкой неторопливо раздевается: блузка и юбка долой, плавное вращение задом, поворот, ещё один, сброшен бюстгальтер, пальцы на отвердевших сосках, потом скользят ниже, к чулкам и трусикам, но замирают: время ещё не пришло. Девушка спускается в зал, танцует между столиков, мужчины тянутся к ней, суют купюры за подвязки. Качество изображения неважное; скорее всего, прямой эфир из кабака, который нынче помоднее. Суют евлары, и вид у публики отвязный — значит, блондинка пляшет не в Москве. Наверное, где-то в Европах или в Штатах…

— Объясни. — Серебряные глаза Йо уставились на Литвина. — Это медицинский эксперимент? Или биологический? Но почему так много… — сфера-подсказчик мигнула. — Много врачей, медиков? Они осматривают эту женщину и поглощают пищу… Почему? У вас так принято?

— Медицина тут ни при чём, а биология… биология, пожалуй, замешана, только ниже пояса, — сказал Литвин. — Это стриптиз-шоу. — Подумал и мстительно добавил: — Другого термина нет!

— Непонятный термин можно р’скрыть с помощью др’гих, понятных терминов, — вмешался Йегг.

— Ладно, попытаюсь. Такие телодвижения и вид нагого женского тела приятен мужчинам. — Литвин показал на блондинку, всё ещё извивавшуюся меж столов. — В своём роде это искусство. Мужчин оно сильно возбуждает.

— Искусство, — повторила Йо, и кафф в её волосах замигал. Мигал он без перерыва целую минуту — кажется, компьютерные объяснения насчёт искусства были ей непонятны. — Ты сказал, что нагота женщины возбуждает мужчин… В каком смысле? Это психическая или физиологическая реакция?

— То и другое. Смещается гормональный баланс, растёт давление крови и ритм сердечных ударов, мышцы напрягаются… ну, и кое-что ещё. Это древний сексуальный механизм.

— Связанный с размножением?

— Необязательно.

Йо призадумалась. Лицо человека в такие моменты меняется: лоб идёт морщинами, брови лезут вверх, твердеют губы, становятся глубже складки у рта. Непроизвольная игра лицевых мышц, отражающая течение мысли… Но у женщины бино фаата ничего подобного не замечалось — только взгляд её застыл и веки на миг прикрыли серебряные глаза.

Затем она поделилась с Литвиным плодами своих размышлений:

— Если бы я была нагой, это тебя возбудило бы?

— Ещё как! — признался Литвин. — Ты выглядишь приятнее этой блондинистой девицы. Я уж не говорю о запахе…

— Запах, да… — Глаза Йо чуть-чуть сузились. — Запах означает, что я близка к периоду туахха. Семь или восемь циклов, и я забудусь в т’хами, а тебе пришлют нового переводчика.

— П’реводчиков, — уточнил Йегг. — Мы, Йо и я, есть из одного поколения, и т’ахха приходить к нам в одно и то же время.

— Это значит, что вы нуждаетесь в сне? В регулярном отдыхе?

Йо уже знакомым жестом развела руки.

— Нет. Только в нормализации гормональных процессов и снятии напряжения в определённые периоды. Обычно это занимает от пяти до восьми циклов. — Она опустила глаза и молвила: — О таком не принято спрашивать, но, может быть, ты скажешь… Когда у тебя наступает туахха?

«Похоже, мы зашли в тупик», — подумал Литвин, а вслух произнёс: