– В общем, в этом вопросе мы располагаем кое-каким преимуществом. У нас есть человек, знакомый с этим курдом, по сути работавший с ним бок о бок. Он даже обучал его. Это офицер спецназа, который был заброшен в Курдистан в семьдесят третьем.

– Да?

– Его фамилия Чарди. Он…

– Чарди? Господи, Чарди! Я его помню. Он попал в плен и какое-то время просидел в советской тюрьме.

– Совершенно верно.

– Чарди, – повторил Данциг, восстанавливая в памяти это имя.

– Дело в том, что Чарди знает Улу Бега, знает, как он выглядит, как он мыслит; это придает ему огромную ценность. И он всегда отличался молниеносной реакцией в перестрелке.

– Ну, я от души надеюсь, что до перестрелки все же не дойдет. Он будет руководить поимкой этого курда?

– Не совсем так. Он не полицейский. Нет, мы отвели Чарди несколько другую роль, чтобы как можно полнее воспользоваться его знаниями.

– И какую же?

– Мы хотим приставить его к вам.

– Боже правый, – закашлялся Данциг. – Ко мне? У меня в голове такое не укладывается!

Глава 15

Они быстро обнаружили, что он мертв. Рейнолдо Рамирес, «убитый нападавшими в своем собственном заведении в расцвете лет», было написано в газете. Что за нападавшие? Об этом газета умалчивала, как и Departamento de Policia.[23]

– Им заплатили, – зловеще заявил Спейт.

«Да ну», – подумал Тревитт, но вслух ничего не сказал.

Он проникся почти мгновенной неприязнью к Ногалесу – и ко всей Мексике. К голубым и розовым лачугам, облепившим каменистые склоны над нарядным туристическим кварталом с его сувенирными лотками, барами, стоматологическими кабинетами и парикмахерскими. Он возненавидел все это. Даже самый воздух здесь был другим, да и лопотание местных жителей, которое он понимал с пятого на десятое, не развеивало тревоги. Тревитту очень хотелось поскорее унести отсюда ноги.

Но старина Билл кое-что разнюхал.

– Хочу увидеть могилу Рейнолдо Рамиреса своими глазами, – заявил он. – Чтобы удостовериться, что он мертв.

«О господи», – подумал Тревитт.

Но они поймали такси «Эксклюзиво» и поехали на могилу. От этого зрелища Тревитта затошнило. В Мексике не было места чистенькой пресвитерианской кончине: кладбище являло собой торжество культа смерти, первобытного и разнузданного. Кресты, одуряюще душистые цветы и склоненные в молитве Мадонны, расписанные яркими красками. И черепа.

Тревитта передернуло. Ему никогда прежде не доводилось видеть голый череп, а тут он валялся прямо под ногами в пыли. Или, вернее, они – рассыпанные повсюду кости и черепа, вываливающиеся из склепов на пыльных склонах, скалящие зубы из ниш и канав. Над кладбищем свистел ветер, гнал перед собой мелкую песчаную взвесь, от которой у Тревитта щипало глаза, а плащ рвало с плеч, точно накидку. Он склонился навстречу очередному порыву; на зубах заскрипел песок.

– Вот она, – крикнул Билл.

Они стояли перед изящным надгробием, до сих пор утопающим в запыленных цветах. Скорбящая Мадонна склонялась над распростертым в траве сыном. Под подошвой Тревитта хрустнула бедренная кость. Он отшвырнул ее. Вдали раскинулся убогий Ногалес – холмы, облепленные пестрыми лачугами, отвесные стены над извилистыми улочками, а за ними – граница, как линия демилитаризованной зоны, пересекающая расположение боевых действий, а еще дальше – американский Ногалес, чистенький и аккуратный городок.

Тревитт взглянул на камень. На нем значилось:

Murio en 1982

– Все, – крикнул он. – Тупик.

Спейт рассмотрел камень, обошел его со всех сторон.

– Интересно, кто принес цветы? – пробормотал он.

«Да какая разница», – подумал Тревитт.

Уже вечерело, ему хотелось выбраться отсюда. Он оглянулся на такси, ожидавшее их у входа на кладбище; водитель пристроился на оградке.

– Послушайте, все кончено, – сказал Тревитт. – Он мертв. Теперь уже никто не сможет рассказать о той ночи, когда Улу Бег перешел границу. Давайте выбираться отсюда.

Но Спейт точно прирос к месту.

– Там может быть кто угодно. Или вообще никого, – проговорил он наконец.

Тревитт ничего не сказал.

– Может, стоит заглянуть в этот его кабак, – предложил Спейт.

– Мистер Спейт, нас вообще не должно было здесь быть. А теперь вы хотите…

Но Спейт точно его и не слышал.

– Да, – подытожил он. – Думаю, так мы и сделаем.

Полный решимости, он двинулся к такси.

Тревитт проводил его взглядом, потом спохватился, что стоит столбом посреди кладбища, и бросился вдогонку.

* * *

Несколько часов спустя его одолевали крайне необычные ощущения. Мучительная застенчивость, острое смущение, чувство, что он самозванец, и все это было щедро приправлено затаенным пронзительным наслаждением.

Девушка продолжала растирать его бедро, нежную кожу с внутренней стороны, ладонью, сухой и упругой, умело, со знанием дела, и одновременно на ломаном английском нашептывала ему на ухо о разнообразных соблазнительных возможностях.

– У тебя есть неплохие денежки?