Читаем Второй фронт Иосифа Сталина полностью

...На этапе, когда мы уже дошли до Аджамки или Верблюжки - это два села между Кировоградом и Александрией, - нам в первый раз за два дня давали кашу. Там колхоз в огромных котлах варил кашу. Но взять эту кашу нам было не во что. Я прошу прощения за ненужную подробность, но - чтобы вы имели представление. У одной женщины и у меня был большой номер бюстгальтера. И вот мы решили взять эту кашу в два бюстгальтера - мой и ее. Потому что у других женщин были маленькие номера. Посуды ни у кого никакой не было, и горячую кашу хоть в руки бери, хоть как, а все были голодные. И всех нас поразило, что когда я подошла к этой женщине и сказала, что мы хотим взять кашу в ее бюстгальтер, она ответила, что нет, бюстгальтер она не может дать. "Почему?" - "Мне он нужен".

Ну, настаивать никто не стал. Но ни у кого больше ничего не было. Поэтому со мной пошла другая женщина и набрала каши в подол.

Когда мы вернулись, стали думать, как эту кашу разделить, как есть... Женщина, которая несла кашу в подоле, села, мы уселись вокруг нее и стали есть прямо из подола. Как скоты. Сначала ели из подола, потом - из моего бюстгальтера. Потом я этот бюстгальтер так и надела - немытым...

...Немцы проходили на своих мотоциклах в день по сотне километров, мы же при большом напряжении проходили по сорок-пятьдесят. И когда немцы нас настигали, когда они были уже совсем близко, нас заставляли бежать. Конвойные тоже бежали, но по обочине, в кукурузе. Они менялись каждые полчаса или каждый час; одни отдыхали на машине, а другие бежали со своими овчарками. Они бежали в кукурузе, чтобы их не было видно, чтобы их не убили. Когда бомбили, нас с дороги не снимали, просто окрик: "Ложись!" Мы ложились на дорогу. Но я не помню ни одного случая, чтобы в этап попала бомба.

Весь этап прошла со мной Маруся Кацамай.

Марусю привезли в Кировоградскую тюрьму, когда вся тюрьма была, по существу, эвакуирована. Остался тот последний этап, который администрация, вероятно, не решалась полностью уничтожить. Маруся приехала с ребенком. Ребенка этого она родила в 36 лет. Косы у нее были длинные, толстенные, цвета льна - такого с желтизной, с золотом. Она очень высоко голову держала - косы оттягивали. И глаза ее были такой голубизны - как будто вы в небо глядели.

Я разговорилась с ней - и очень удивилась: деревенская женщина, а прекрасно знает Толстого, Достоевского... Полуграмотная женщина, а столько читала! А ее отношение, ее понимание, ее ум...

Когда ее привезли в Кировоградскую тюрьму, администрация не знала, что с ней делать. Она с ребенком - как ее взять? Был июль. Жара невыносимая. Ей велели подождать и оставили у ворот тюрьмы, без конвоя. И она сидела и ждала. А ребенка положила на колени, покачала, и он уснул. Тут тихонько окрылась дверь тюрьмы, и ребенка рывком схватили. И прежде чем она успела вскочить, этот ребенок был за запертой дверью у конвоира. И билась Маруся головой об эти железные ворота, билась часами. Женщина, которая родила первенца в 36 лет, это волчица. Мало сказать волчица - все доводы чица. Мало сказать волчица все доводы разума умирают. Я как-то начала утешать ее, что когда вернемся, я помогу ей найти ребенка. В то, что мы вернемся, я сама не верила - я слишком много видела, слишком много страшного было - не верила, но уверяла в этом Марусю. Говорила, что вернемся и я через город, через все учреждения найду ее ребенка. Ей так хотелось в это поверить! И она с таким чувством мне говорила: "Да у меня же сад, у меня же яблоки как два кулака, да я ж вам и мед, да я ж вам..."

Весь этап она прошла. И умерла у меня на руках в Усть-Каменогорской тюрьме.

Поздно вечером нас привели в Александрию. Ночевали в колхозной конюшне, А утром, часов в пять, нас начали выводить и строить. У конвоя это занимало очень много времени - пока всех построят в колонну, пока выведут овчарок, пока установят свои пулеметы, пересчитают всех... Конечно, в этапе много было возможностей для побега, сколько угодно возможностей, но куда бежать, если немцы близко? Кто бы помог мне, еврейке? Никто не бежал из колонны. Позже было два случая побегов - уже из вагонов. Расстреляли тут же, на месте.

В некоторые дни, когда нас немцы совсем нагоняли, мы шли, почти не отдыхая. Был такой день - я очень хорошо его помню - когда мы вышли в пять утра, а отдых был только на следующий день в семь утра. Мы шли сутки и прошли 70 километров.