Читаем Вторая смена полностью

– Я пока с куклой не заговорил, не знал, что там внутри – зло или добро. Хотел на всякий случай вас подальше, а то мало ли. Если вещь старая, а ведьмовство сильное, у каждого такой бы внутренний мир полез…

– Ага, кишками наружу! – фыркнул Ростик. – Фуфло это, в чистом виде! Ты бы мне сперва папку дал глянуть, Гай Юлий Цезарь! Все сам! Я эту барышню бумажную, сколько живу, столько и знаю. Мать ее Мане рисовала. Маня с ней играла, а замуж выходила – матери оставила. Оказалось, что на память.

Было слышно, как снаружи взвизгнул сигнал скорой – случайной чайкой. Фоня молчал.

– Так что на колу у нас мочало, начинаем все с начала! Сейчас с этим мирским разберемся и снова будем Дуськину квартиру обнюхивать, только уже в открытую – Ростин голос затерялся в потоке хлынувших мыслей: удивленных и досадных.

– Афанасий, так в чем была суть? – Турбина дождалась их у подъезда. И сейчас стояла совсем вплотную. Такое уже было: очень давно или во сне. – Афанасий, ты же с ней поговорил, да? – Турбина кивнула на зажатую у Рости в руках пластиковую папку.

– Она там? – Назвать содержимое «куклой» Афанасий не мог. Ростя кивнул:

– А ты как думал? Витрина в клочья, осколки веером – прямо фонтан у Большого театра. Мы заходим, ты лежишь как покойник, а на груди… Веришь, не знаю, как ее Маня звала.

Фоня кивнул. Свой вариант у него был, но вслух его говорить не хотелось. По крайней мере – при всех.

– Маленькая, знаешь, суть там была очень простая. В любви.

– Я догадалась. – Турбина кивнула, потом повернулась, вошла в подъезд. Дожидаться их не стала. Отчеканила на ходу: – Мы у Дуси в квартире. Савва Севастьянович сказал, что все сам объяснит.

– Рость, я тебе анекдот обещал, помнишь? Работает один Отладчик в реанимации, и выпадает ему не смена, а полный трындец: колотые-резаные, тупые-острые, открытые-закрытые. И уже под утро привозят на скорой не мирского, а… – Дальше повисла пустота. Какое-то совсем странное состояние, до звона в ушах и до пятен перед глазами. И все пятна – выгоревшие, рыжие.

– Знаю-знаю… – Ростя ухватился за оборвавшуюся фразу, вытащил байку из забытья: – А этот, с больными почками, ему отвечает: «Честное на камнях!» Все, Фонь, поднимайся! Ты давай его спереди, я сзади! Алло, глухарь! На выход!

* * *

За этот вечер я дважды орала от ужаса. Сперва из-за Артема. Когда он все-таки вернулся домой. Живым и внешне вполне здоровым. И при этом у него по бокам Ростя с Фонькой стояли – очень узнаваемо, как и полагается гостям, явившимся на квартиру с пачкой ордеров из Комиссариата внутренних дел. А еще в Артемкину спину смотрела товарищ Колпакова, Турбина Марксовна.

Я сама не поняла, откуда у меня в голове мелькнуло: «Темку в крысу перекинуть, Аньку в птицу, а я отобьюсь». Можно подумать, что всегда держала наготове комплект мыслей для чрезвычайной ситуации.

– Савва Севастьянович, там пустышка. Закладка на добро! – И они шагнули через порог. Почти шеренгой.

– Дуська, ну зачем своим же голову морочить? – Вид у Афанасия был нетоварный. Будто это его сюда приперли с какого-нибудь допроса. А Артем молчал. У мужчин такие глаза бывают перед арестом. Или когда у них в нагрудном кармане повестка лежит – из того военкомата, откуда скоро все уйдут. Сперва на фронт, а потом на тот свет. В кино в таких ситуациях главного героя обязательно показывают крупным планом, с волевым подбородком и решительным прищуром глаз – как у памятника, который поставили чуть раньше срока, при жизни. А на самом деле там другое лицо, будто на нем все выражения сразу проступили, экстерном, потому что потом у них возможности не будет проявиться.

– Женьк, ну вот такие пироги с котятами… – И Артем улыбнулся. Наверное, думал, что он сейчас улыбается. А потом глянул на Фоньку, главного в этой кодле: – Последнюю сигарету не надо, а слух вкрути. Жень, Аньку береги! Ну ты справишься, короче.

Вот тут я и взвыла.

Сама не поняла, что длинный низкий визг, как у собаки, в которую стреляют, это мой собственный. Причем он как-то отдельно от меня существовал: вроде рыдаю без слез, а сама думаю, где сейчас Анька? На кухне, с ко́том и котоводом. Дима этот, с виду такой добрячок, зверушек он любит и книжки детские. Сильный ведун, ему с ребенком справиться – как два пальца об асфальт. И это если не принимать в расчет ко́та: на вид тоже весьма ласковую тварь, которую учешешь до урчания, а она тебя потом подлатает и отогреет. А может, сугубо наоборот, сцапать и сожрать. Кошки ведь хищники, независимо от размера. Равно как и мужики. Темчик мой на этого зверя похож.

«Темку в крысу перекинуть, Аньку в птицу! Кольцо на себя не дам надеть, не дождетесь! Ирка-Бархат от вас сумела спрятаться, и я смогу! „Варяг“ – крейсер маленький, но гордый!» А вслух-то совсем другое получается:

– Темочка! Пустите его! Фашисты! Темка, беги!