Читаем Встать! Суд идет полностью

— Гляжу я на Федю и ничего не могу понять. Он ли это говорит? Да еще о самом дорогом для меня человеке. — Девушка горестно вздохнула. — Федя, правда, смутился, стал извиняться… А свадьбу, говорит, откладывать нельзя: столько продуктов заготовлено, пропадут. Да и родственники уже понаехали. Повез он меня в Зорянск. Настроение, конечно, совсем не то… Я так волновалась перед встречей с его родителями. Сами понимаете. В парикмахерскую специально ходила, платье лучшее свое надела. Ну, мои девчонки собрали на подарок, купили картину. Красивая. А Екатерина Прохоровна говорит: «Это что, все твое приданое?» Я думала, она шутит. Какие там шутки, все всерьез. Я чуть не расплакалась, но сдержалась. Все еще надеялась: Федя другой, мне ведь с ним жить…

Рябинина долго молчала. Я почувствовал: говорить ей тяжело и больно.

— Ну и дальше? — попросил я осторожно.

— Дальше… У них вся квартира в коврах. Хрусталь, ложки-вилки-ножи серебряные. Екатерина Прохоровна распорядилась ковры убрать: не дай бог попортят. А серебро унесли к ее сестре. Не понимаю, зачем? — воскликнула девушка. — Ведь единственного сына женят, все должно быть празднично, красиво! А у Екатерины Прохоровны вообще все рассчитано: куда кого посадить, что перед кем на стол поставить. Прямо при мне, не стесняясь, подкрашивала самогон. Это для тех гостей, кто попроще, не такой видный. А для начальства — коньяк дорогой, икра черная… Но главное — Федя! Нет чтобы постыдиться за мать, какое там, во всем с ней согласен. Смотрю я и думаю: ну и порядочки в семье. И мне жить с таким человеком! Я привыкла у тети с дядей: кто бы ни пришел — колхозный конюх или сам председатель, — встречают одинаково. Сажают на лучшее место, угощают самым вкусным, что есть в доме. Хотя какие доходы? Тетя Клава одна работает, дядя Аким на пенсии и все больше болеет. Но все равно они прежде всего — люди! — Рябинина передохнула. — Хотела я все с Федей поговорить. Так приятно было бы услышать от него ласковое, ободряющее слово. Я бы ни на что не стала обращать внимания. А он так и не сказал мне ничего теплого, ласкового. Шуруй, говорит, видишь, все вкалывают. С отцом вдруг сцепился из-за чего-то. А выражения! Я сама простая, из деревни, но такого не слышала. Даже стыдно пересказывать. В письмах одно, а в жизни другое. — Она покачала головой. — Пришло время ехать в загс, а у меня на душе черным-черно. Сели в машину. Федя за руль, рядом с ним — моя подруга Катя, она здесь, в Зорянске, живет. А на заднем сиденье я, этот самый Степан, который приезжал с Федей в Лосиногорск, и еще один друг Феди — Павел… Приехали. Стали выходить из машины. Павел нечаянно прижег мне сигаретой свадебное платье. Синтетика. Дырочка маленькая, в общем, в складках не видно. Но Федя так на него накинулся! Павел говорит: все равно ведь в сундуке всю жизнь лежать будет. Это понятно, так принято. Вон тетя во время войны выходила, подвенечное платье дешевенькое, из штапеля, а до сих пор хранится… А Федя заявляет Павлу, что Екатерина Прохоровна уже кому-то обещала это платье продать. Павел удивился: как это — подвенечное платье с чужого плеча? А Федя ему: мало ли дур на свете! Я не знаю, куда глаза со стыда девать. И Катя здесь… Вдруг Федя говорит Павлу: мы с тобой в расчете. Оказывается, Павел икру на свадьбу достал, а деньги ему еще не отдали. Это было для меня последней каплей. Все, думаю, надо как-то с этим кончать, изменить. Не хочу идти замуж за Федю. Сказать прямо — боюсь. Перед нами было еще пары четыре, а загс работает до шести. Час оставался до закрытия. Тут Степан достает из кармана бутылку водки, стаканчик, говорит: раздавим бутылек для сугреву. Это перед регистрацией?! Я отказалась. А ребята выпили и Катю заставили. Я все на часы поглядываю. В голове одна-единственная мысль бьется: не хочу быть его женой, не хочу, что делать? Шепнула я тихо Кате: миленькая, придумай что-нибудь, чтобы оттянуть время, не хочу, мол, раздумала. Этот Степан то ли услышал, то ли догадался. Отводит меня в сторонку. Ну и тип, скажу я вам! На руках татуировка. На каждом пальце по букве — С. Т. Е. П. А. — и повыше — солнце… Значит, отводит он меня в сторонку и говорит: «Смотри, не вздумай рыпаться, пришью!» Представляете, так и сказал. Мы, говорит, Шныря в обиду не дадим. А сам кулак мне показывает. Шнырь — это они так Федю между собой называли.

Рябинина с округлившимися глазами схватилась обеими руками за свое лицо, словно все, что она рассказывала, происходило сейчас.