Читаем Встать! Суд идет полностью

— Куда там! Это у них на последнем месте. Ежели и запросит живот пищи, они на бахчу, на огороды. Помидоров, морковки и огурцов так натрескаются, что и без обеда обходятся.

— Это верно. Ну я пойду, — поднялся я.

Бабка Настя суетливо последовала за мной в сени.

— Не слыхал, Ларису скоро выпишут?

— Не слыхал, — ответил я.

— Все проведать ее собираюсь. А как хлопца оставить? Ему и постирать надо, и накормить.

— Я, может, еще зайду. Поговорю с Анатолием.

— Милости просим, заходи. — Старушка тихо улыбалась чему-то своему, расправляя своими скрюченными пальцами складки на длинной сатиновой юбке.

Я поспешил к себе, так как должен был зайти Арефа Денисов.

Честно говоря, мне не верилось, что Денисов-старший и Зара не знают, где Чава.

Если Сергей причастен к исчезновению Маркиза, то какой смысл родителям выдавать своего сына? С другой стороны, если Чава действительно пропал (о чем они имели достаточно времени разузнать), почему Зара не обращается с просьбой начать его розыски?

Скорее всего, Денисов-старший кое-что знает. И знает неприятное. Поэтому и колеблется, открываться мне или нет. Закон законом, но родное дитя…

После совещания у начальника райотдела милиции я первым делом сбегал на рынок. Купил самый большой арбуз и пошел в больницу.

Лариса мне обрадовалась. Она достала где-то нож и алюминиевую миску. Мы устроились в садике. Возле каждой скамейки стояло ведро для корок, потому что теперь к больным приходили обязательно с арбузами.

— Ты любишь арбуз с черным хлебом?

— Не знаю. Не пробовал.

— Постой, принесу хлеба.

Она снова побежала в палату.

Я был озадачен. Вела она себя так, будто не существовало ни Чавы, ни Маркиза. Мы сидели как хорошие, близкие друзья.

— Здорово с хлебом, правда? — спросила Лариса.

— Действительно, — подтвердил я.

— Это я здесь научилась, в колхозе.

— И давно ты здесь?

— Второй год. Сразу после культпросветучилища. — Она засмеялась. — У тебя милиция — по призванию?

— Почти…

Лариса недоверчиво усмехнулась.

— Ну и у меня, значит, почти… Все девчонки хотят быть актрисами и чтоб обязательно знаменитыми, а становятся библиотекарями, учительницами, швеями.

Мы не съели и половины арбуза, а уж больше не могли.

— Дима, скажи честно, ты по делу ко мне или просто проведать? — неожиданно спросила Лариса.

— Вообще-то поговорить надо, — вздохнул я.

— Ты молодец.

— Это почему?

— Противно, когда врут. Ну давай спрашивай.

— Пойми меня правильно, — неуверенно начал я, — никого никогда не интересовало бы то, что происходило у вас в последние дни с Сергеем… — Я посмотрел на нее, какая будет реакция.

— Продолжай, — кивнула она.

— Лучше ведь от тебя узнать, чем говорить с кем-то, — оправдывался я.

— Это верно, — сказала Лариса. — Только я уверена, что это не имеет отношения к Маркизу.

— Хорошо, допустим. Но почему ты вдруг не захотела участвовать в скачках?

— Сергей был против.

— Почему?

— «Почему, почему»! Потому что боялся, наверное. Или не хотел ссориться с родителями.

— Странные они люди. Всю жизнь целыми семьями проводили в пути, на лошадях, а считают зазорным, если женщина сядет на коня. Странно: цыгане — народ вольный, и такой предрассудок…

— У нас тоже много предрассудков. Черная кошка, число тринадцать, сидеть перед дорогой.

— Что ж, верно. А почему же вы поссорились?

— Дима, честное слово, это совсем-совсем другое. Давай больше не будем говорить ни о Маркизе, ни о Сергее? — тихо сказала она.

Я вздохнул. Разговор оказался бесплодным.

— Почему ты никогда не говорила, что у бабки Насти есть сын? — спросил я после некоторого молчания.

Лариса печально вздохнула.

— Нет у нее сына. Одинокая она.

— Как нет? — удивился я.

— Нет. Было два. Один погиб на фронте, другой — нечаянно подорвался на мине.

— Постой, постой. А Толик? Я же сам видел, она ему рубашку приготовила.

— Вот-вот. Это какой-то ужас! Она разговаривает с ним, спать укладывает, зовет обедать, рассказывает ему что-то… Понимаешь, ей кажется, что он живой.

— Значит, она того?..

— Самое удивительное, что бабка Настя во всем другом совершенно нормальная. Добрая, заботливая.

— И все-таки… Каждый день слышать, как разговаривают с мертвым. — Я вспомнил наш разговор со старухой. По спине поползли мурашки.

— Привыкла.

— И когда же это случилось с ее сыном?

— В сорок третьем. Мальчишки возвращались с речки, с Маныча. Толик наскочил на мину. Ему было четырнадцать лет.

…Я возвратился в станицу в конце рабочего дня. У меня все не шел из головы разговор с Ларисой.

Больше сорока лет прошло с окончания войны. Но эхо до сих пор доносит до нас ее отголоски. Я видел инвалидов Великой Отечественной — без руки, без ноги, слепых, со страшными ранами. Но боль, которую носит в себе тихая баба Настя, потрясла меня больше всего.

Бедная старушка… Может быть, ее нереальная реальность — ее спасение? Может быть, она помогает ей вставать каждое утро, чтобы прожить день? И отними у нее эту иллюзию, все рухнуло бы, разбилось…

От раздумий оторвала меня заплаканная Зара, выскочившая мне навстречу.

— Дмитрий Александрович, Дмитрий Александрович… — Она захлебнулась слезами.

— Что случилось?

— Ой, чоро чаво, чоро чаво![2]

— Что-нибудь с сыном?