Читаем Всешутейший собор полностью

Струйский достиг вершины полиграфического совершенства своих опусов, печатал оригинальнейшую типографскую продукцию: на шелке, на атласе, в гравированных рамках, золотым тиснением и т. д. Его издания, которые за их «внешность» привлекали внимание самой императрицы Екатерины II, производили впечатление только на иностранцев, не знавших русского языка. Знаменательный факт: за рачение в книгоиздании монархиня жаловала Николая Еремеевича бриллиантовыми перстнями, но современниками это было истолковано как своего рода аванс – знак высочайшей просьбы, «чтобы он более стихов не писал» (Н.А. Тучкова-Огарева). Убожество текста и роскошь убора книги создавали вопиющий диссонанс. Не случайно и современные исследователи предпочитают вовсе умалчивать об успехах Николая Еремеевича на ниве словесности, аттестуя его лишь «деятелем российского книгопечатания». Богатство внешнего оформления издания в сочетании с нищетой мысли содержавшегося в нем текста разрушало особую гармонию, присущую книге как феномену культуры. Не о том ли писал В.Г. Белинский: «Видеть изящно изданною пустую книгу так же неприятно, как видеть пустого человека, пользующегося всеми материальными благами жизни»? И хотя сам Струйский ни в коей мере не осознавал своей связи с «кодексом» книжной культуры щеголей, тезис петиметров о необходимости «прельщаться и прельщать наружностью» оказался в полной мере реализованным в его издательской практике.

Смерть Николая Еремеевича может показаться странной: кончина Екатерины II настолько его ошеломила, что вызвала у него горячку, он лишился языка и очень скоро умер. «Какая могла быть связь между сими двумя умами? – вопрошает по этому поводу современник. – Стыдно даже ставить их рядом в разговоре…» А литературовед В.А. Кошелев утверждает, что Струйский «едва ли даже и видел императрицу». На самом же деле наш герой был неизменно в зоне ее внимания. 23 февраля 1771 года монархиня собственноручно подписывает абшид (приказ об отставке) об увольнении Струйского с чином прапорщика «за добропорядочную и беспорочную службу в гвардии». Примечательно и то, что жена Николая Еремеевича, Александра Петровна, была до замужества фрейлиной императрицы. Младшая же дочь Струйских, Екатерина Николаевна, носила два имени: Екатерина и Анна. И вот почему: узнав о том, что у четы Струйских должен родиться ребенок, монархиня выразила желание, если родится дочь, назвать ее Екатериной. Тотчас же из Петербурга в Рузаевку поскакал курьер, чтобы сообщить о ее высочайшей воле, но посланный опоздал и приехал, когда новорожденную уже окрестили и дали ей имя Анна. Однако в метрику девочку все-таки записали Екатериной, и домашним потом строго возбранялось говорить, что она была крещена Анной. И впоследствии Струйский не единожды встречался с императрицей (известно, что в числе «предстателей» о нем выступали «шпынь» Л.А. Нарышкин и бывший елизаветинский фаворит И.И. Шувалов) и лично подносил ей свои издания, не говоря уже о том, что большинство книг посылал с оказией или по почте. «Государыне всеавгустейшей! премилостивой! премудрой! кроткой и великодушной! удивляющей миром и войною все племена земные!» – обращается он к Екатерине. Он посвящает ей стихи в самых различных жанрах: эпистолы, стихи «на случай», стансы, оды, гимны и т. д. Вот фрагмент из его «Епистолы ея императорскому величеству всепресветлейшей героине великой императрице Екатерине II…» (она была переиздана дважды):

Сохранились экземпляры первого издания сего произведения, в которых один из величальных стихов в адрес Екатерины напечатан аж золотом! Подобное роскошество изданий Струйского и льстило самолюбию Семирамиды Севера, которая похвалялась тем, что за сотни верст от Петербурга, в далекой российской глубинке, процветает типографическое художество. Однако это не помешало историку XX века А.Е. Зарину охарактеризовать «Епистолу…» как нечто, отличающееся «полнейшим отсутствием смысла».