Читаем Всешутейший собор полностью

И тогда ретроград и старовер Кондратович решает совершить поступок. Он, словно истый революционер в культуре, обрушивается на сам жанр дедикации; использует в сатирических целях саму эту ситуацию зависимости литературного плебея от всесильного покровителя. Издание «Старик молодый» (СПб, 1769) он посвящает не реальному меценату, а фикции – некоему Господину Господиновичу, «старому патрону и первому благодетелю», от прихоти которого будто бы зависит выход в свет его книги. Завершается текст шаржированием традиционной концовки панегирических дедикаций: вместо «Вашего милостивого государя всепокорный слуга и т. п.» читаем игривое: «Ты – мой, я – твой. Старик молодой». Новация состояла и в том, что вопреки всем культурным канонам, посвящение это не предваряет книгу, а помещено в самом конце ее, демонстрируя тем самым неуважение и к жанру, и к адресату.

Кондратович, надо полагать, тщился здесь пародировать жанр, но пародии не получилось. Слог его нелепой мистификации отнюдь не гладок и не сладок. Кирейка, как всегда, косноязычен и многословен, норовит ошеломить мнимыми красотами штиля. Его комплименты громоздки и неуклюжи (ср.: «Но что от плода древо познавается, то узнают вас по тому, что вы, будучи щастия своего ковач, не токмо видя то, что под ногами настоящее, но и предвидя будущее, всегда на задние колеса осматривающийся, во всех пременяющихся временах, в непременном и непоколебимом остался благостоянии»). Назвав себя бедняком, он посчитал нужным сообщить своему несуществующему милостивцу перипетии собственной жизни: «…Что он половинное жалование получает… что он троих дочерей замуж выдал… что он по шею в долгах… что он нищ, и в трудах от юности своея, не в состоянии на свой кошт печатать свои переводы (далее подробно перечисляет все свои неопубликованные труды)», и резко-категорично просит о «вспоможении» в напечатании следующих книжек. Подобная просьба была нарушением культурного этикета. (Прошение о конкретном воздаянии не могло иметь места в посвящениях. Могла идти речь о благосклонном принятии труда.)

Кондратович откровенно блефовал, когда говорил, что имя героя посвящения будет названо лишь после того, как автор получит от него необходимую денежную субсидию. Тем курьезней тот факт, что в Петербурге отыскался… такой Господин Господинович, то бишь реальный меценат, оказавший ему посильную помощь в издании III части книги «Старик молодый» (СПб, 1769), – некто Ф.Г. Вахтин. Мотивы подобной благотворительности нам неведомы, как неизвестен и круг читателей, «смаковавших» опыты Кирейки. О подобных книгочеях критик В.Г. Белинский впоследствии метко скажет: «Публика – дура!»

Между тем Кондратович продолжал печататься и в 1770-е годы. Но какими же анахроничными, неуклюжими и диковатыми выглядели его опусы на фоне властно вторгнувшихся в культурную жизнь страны од Г.Р. Державина, комедий Д.И. Фонвизина, журналов И.А. Крылова! Наш автор, придумавший себе нелепый псевдоним-оксюморон Старик молодой, не нашел ничего более своевременного, как написать три книги о своей беседе с… вороном. Заглавия их говорят сами за себя: «Ворона. Вран. Всеобщеисторическая похвала врану, стариком молодым сочинена, 1775 года, с точным объявлением многих, и важных его услуг, добродетелей, простосердечия, и остроумия; и с опровержения четырех возражений, 1) что вран черн 2) что не чист 3) что прост 4) что труслив; с ясными и с непреоборимыми доказательствами» (1775); «Реприманд воронин! Старику молодому. Самою выхваленною вороною сочинен в 1778 году в маие месяце, то есть выговор, окрик, напуск, попреки, погонка, нарекание, хуление, поношение и оправдание Старика молодаго пред вороною» (СПб, 1778); «Дисквизиция, то есть изследование Библиева старшаго брата, старику молодому, о сочинении воронином, в сомнительных пунктах или обоюдных, то есть обосторонних, по-гречески одиафорами называемых, состоящее в их разговорах в присудствии, самой вороны и ея свидетелстве, с предварившим писмом Вышарилникова, их обоих приятеля, и сим третьим явлениям вся воронина комедия окончится» (СПб, 1779).