— Ствол! Дай ствол!

Боцман совал пожарным багром над соседним трапом, за багор схватились, там пошло перетягивание каната.

— Отвал! — закричали снизу. — Ночью подойдем, тихо!

— Я говорил!

— Они смотреть будут! Паш-шел!!!

Колчак штыком пробил дырку в крышке поданной гильзы с порохом, оторвал жгут бинта, макнул в спирт, отжал в кулаке и забил конец фитиля в отверстие.

— Н-ну… — прошептал он, поджег и сбросил эту бомбу вниз.

Над бортом снова высунулась рука с пистолетом, и Колчак машинально отметил, что теперь рука левая.

Внизу рвануло глухо и протяжно — как-то объемно: звук был похож на сконцентрированное в секунду шипение бенгальского огня, пыхнувшего оглушительно. Над бортом взлетели крупные искры и какие-то чадящие клочки. И сразу повалил густой черный дым.

Там завопило, заорало, гулко шлепнулось в воду.

Колчак с силой, как копье, метнул лом вертикально вниз, щурясь в гари и целя в середину этого дыма: пробить дно.

— Бросай ломы!!!

Еще два лома мелькнули отвесно.

Боцман страдальчески поморщился, вцепясь в отвоеванный багор. Остальные вопили: «А-а-а-а-а!!!»

И только тогда, приплясывая и подвывая, Мознаим дотащил свой шланг, бьющий вверх паром, до борта.

— Отставить, — сказал Колчак.

— Трафальгар, — сказал Ольховский. — Жалею, что не участвовал в баталии сей хотя мичманом, а?

В ушах, однако, звенело.

Катер, медленно погружаясь, сплывал и удалялся по течению. Вернее, это был уже не совсем катер: лобовое стекло было снесено, в кокпите зияла дыра, и он сидел почти по планширь в воде, продолжая опускаться. Тусклые красноватые язычки змеились по краске, радужным кустом лопнул бензобак, и жирный мазутный дым продернулся цветными нитями. Черные пятна на воде коптили и дробились.

— Восемь стволов пропало, — с сожалением отметил боцман. — И три лома, — не удержался он.

— От дураки, — вздохнул Колчак. — Нам бы такую морскую пехоту.

На несколько тел, мутно угадываемых в гари, не хотелось смотреть. Ноги в зеленых адидасовских штанах свесились через борт в воду, как будто их обладатель раскинулся в шезлонге. Две черные головы медленными толчками двигались в сторону берега, куда ветер нес и рассеивал слоистый редеющий шлейф чада.

Шурка поднял с палубы револьвер и подал Ольховскому. Ольховский повертел его и протянул Колчаку.

— Благодар-рю за службу, товарищ капитан первого ранга, — взял под козырек.

— Служу, служу, — ворчливо отозвался Колчак. — Хотел бы я знать, кому и чему…

На рукояти было выбито выше щечки: «Оружейные заводы Петра Великого — 1916 годъ». В барабане нагана оставалось пять патронов. Обшарпан до белого — ну и шпалер…

— Боцман. Трапы прибрать, борт привести в порядок… закоптили тут. Позорище: стыдно кому сказать — дюральку с пацанами утопили.

Вечером Ольховский вызвал секретаря ревкома и потоптал, как петух цыпленка. «Вот тебе твои куртки, сучий потрох! Только мы и мечтали с бандитами воевать».

Шурка тянулся с побитым, но достойным видом: готов был страдать впредь за правое дело…

— Парадокс в том, — кипятился Ольховский, — что мы нарушили справедливость, а шпана пыталась ее защищать! Революционер хренов! Шурик, сука, пущу я тебя привет Рябоконю передавать!

Пока Р.В.С. заседал по поводу: бандитов осудить и топить и дальше, но особо не нарываться, — Колчак принимал раскаяние Мознаима. Раскаяние носило форму довольно тяжелого ящика с двадцатью гранатами РГД.

— Не сообразил! Клянусь! — звенел слезой Мознаим. — Я же не знал, почему тревога, Николай Павлович! Закидали бы сразу, мне же не жалко!

— Стоп. Ты их где взял?

— Да на том же складе купил, куда вы летом ездили.

— Зачем?

— Они списанные, дешево отдали, а в Москве продать можно…

Сумасшедший дом, подумал Колчак. И ведь так везде. Может, лучше пчел в Крыму разводить?

7

«28 октября. 12.00 по Пулкову. 61°10В сев. широты, 36°15В вост. долготы. Волнение 0 баллов, ветер северо-восточный 3–8 м/сек. Скорость 51/2 узлов, курс 80. Следуем озером „Онежское“ ко входу в Волго-Балтийский канал. Машины и ходовые механизмы работают нормально. Больных и раненых нет. Чрезвычайных происшествий на борту не случилось».

8

«Удивительно душевны и заботливы в экстремальных условиях советские (зачеркнуто) русские (зачеркнуто) русскоязычные (зачеркнуто) российские моряки. А ведь они ежедневно рискуют жизнью. Поистине риск — благородное дело. Это благородство я испытал на себе.

Доктор смазал мне ожоги лица, произошедшие вследствие выстрела из трехлинейной винтовки системы Мосина-Нагана обр. 1891 г. (экспонат инв. № 47–12) синтомициновой мазью и выделил тюбик для постоянного пользования. Кроме того, он постриг мне концы волос на голове, обгорелые вследствие вышеупомянутого выстрела. Ведь он мог бы зарабатывать большие деньги в мужском парикмахерском салоне, но предпочел верность своему профессиональному долгу и присяге. Этот скромный корабельный врач способен на многое.

Не уступают ему и другие члены экипажа. Нижние чины (зачеркнуто) матросы преподнесли мне прекрасную кожаную куртку. Она пришлась мне впору. Дело не в подарке, а во внимании.