Они и ставили задачу. Приходили с бутылкой и закуской, и с сигаретами, и рассказывали о своих войнах, и показывали шрамы, и мы, опять же, отлично понимали, кто они такие и что им от нас требуется — ну так и плевать, они-то лично нам нравились, и сотрудничали мы не с некой секретной до неведомости службой «Н» проклятого и страшного КГБ, не входящей ни в какие управления и подчиняющейся только и лично Андропову, а потом вышедшей и из-под его власти, и ставшей работать сама на себя, и убравшей самого Андропова, — а как бы исключительно и именно с ними, хорошими ребятами, с которыми мы подружились, и полюбили друг друга, по-человечески друг другу доверяли и испытывали приятность сделать что-то хорошее, взаимно услужить. Вот так и происходит настоящая, душевная вербовка. А вы как думали.

Они говорили верные, справедливые вещи: о всеобщей прогнилости строя, о дерьмизме номенклатурного класса, о необходимости обновления государства. И мы, понимаешь, как-то увлекались, энтузиазм поднимался — было для чего жить, и еще как: мы не обрубки, мы не куски скверно-одушевленного мяса для превращения пищи в дерьмо — мы важные, ценные, могущественные — люди, работники, хозяева жизни! Конечно, мы стали работать с ними — еще бы нет.

Мы видели их лесть и нехитрый расчет — и все равно пыжились и с удовольствием гордились собой: своим умом, памятью, расчетливостью, проницательностью и воображением.

Все правильно: в тоталитарном государстве только тайная полиция имеет средства и возможности произвести переворот.

Но это тонкий, тонкий вопрос — на кого же в конечном итоге мы работаем.

Нас-то на нитке держит закукленная структура, по идее, внутри КГБ: кто нас создал — тот и отрыл, кто отрыл — тот и использует; кто использует — тот и зароет. Это с одной стороны.

С другой стороны — это реформаторы, желающие блага стране и власти себе. Ан знаем мы эти революции, кушающие своих устроителей на завтрак и детей на обед.

С третьей стороны, Запад, США, спят и видят, как бы вся эта Империя рассыпалась и провалилась. А что невозможного — ломя деньгой и покупая все и всех подряд, выйти на группу — и грохнуть крепость изнутри? Кому это выгодно? Элементарно. Модель отработана — хоть немцы и большевики в 17 году.

С четвертой стороны, народишко притомился, придавлен до крайности, ни рыкнуть ни пикнуть, как клетки-ячейки в сотах. Ну-ну. Цель американского конгресса — благо советского народа. Тоже мило.

А когда складываются четыре стенки, получается ящик. Что говорит стенка стенке? «Встретимся на углу».

А только с пятой стороны — вот вам крышка сверху: хрен мы им сделаем именно то, чего они хотят. Мы не пролетарии, и цепей нам не терять — нам их носить не на чем. Так что еще кто на кого работает. Побачимо.

И уходя, мы хлопаем дверью так, что у всех надолго заложит уши.

Но есть еще одно, еще одно. Мы ведь сами себе аналитический отдел. Рабочий день у нас не нормированный, уж куда как. Мы считаем, обкатываем и прокачиваем все варианты, все узлы, все повороты. А для того, чтобы все учесть, надо все понять. Так что, кроме прочего, —

все мы здесь — пониматели.

А если уж ты начал действительно думать и понимать, то неизбежно происходит вот какая штука. Над чем бы ты ни задумался, над какой бы малостью — в конечном итоге ты обязательно придешь к тому, как же вообще устроено все на свете. Вот такой побочный продукт нашей деятельности.

Но это он им — побочный, а нам — ого! И за все за то, ребята, что мы вам натворили и что вы сейчас расхлебываете, мы — как бы бесплатную премию от магазина за покупку (ха-ха!) — кидаем вам это знание.

Проверено — мины есть. Кантовать!

Нам это стоило жизни.

Без него — нет смысла ни в нашей жизни, ни в этой книге.

Что вы с ним будете делать? А я почем знаю. Крутитесь сами.

Часть вторая. Пониматель

Сюда неотъемлемой частью и полностью входит содержание книг

«ВСЕ О ЖИЗНИ»

И

«КАССАНДРА».

Они не могли быть включены в это издание по причине объема, но в любой момент доступны читателю, изданные отдельно.

Бомж

Пробуждение

Меня тошнит. Это первое ощущение, которым дает знать о себе жизнь после тягостного распада сна. Я не люблю просыпаться. Нет ничего более мерзкого и безнадежного, чем вывалиться из уютного небытия в очередной день. В теплой темноте забвения начинают вспыхивать звезды и превращаются в гнойные проколы: кольнуло в печени; заныли справа ребра; змеистая резь в желудке; наждак во рту; очередной дневной круг бессрочной каторги.

От всего кругом меня тошнит. Даже с закрытыми глазами. Это не та тошнота, которая мучительно выворачивает наизнанку, извергается вон и сменяется очищенным облегчением. Это оцепенелая ледяная тоска, пронизывающая весь организм как отрава, парализующая желания: вместо крови трупная жидкость, вместо нервов сгнившие клетки, тоска проступает сквозь кожу холодным потом, и так настигает тебя первая кара дня: ты проснулся. Здравствуй, жизнь, здравствуй, лютый зверь, здравствуй, палач неуязвимый. С добрым утром, суки, вы еще не сдохли?