Читаем Все романы полностью

Ты еще не знаешь себя. Не знаешь себе цену, не испытывал своих возможностей. Не проверял в настоящем деле, как проверяется мужчина в бою. Вот — твой бой. И если ты чего-то стоишь — ты победишь! Ты понял меня, мальчик? Ты победишь!! — загремел Звягин на весь дом, сотрясая голосом стены и стекла. — Драться! С этой минуты, с этой секунды, каждое мгновение — отковывать себя, крепить себя, крепить все мужество, всю веру, все упрямство, все мужское презрение к любым трудностям, почуять азарт борьбы, познать наслаждение борьбой — чем она круче, тем острее это наслаждение, это ощущение настоящей жизни, высшей жизни, той доли, которая достается лишь избранным, мужчинам из мужчин, бойцам из бойцов, солдатам из солдат. Это — твой Клондайк, твоя Брестская крепость, твой тайфун, твоя танковая атака, твоя королевская корона, твоя доля мужчины, бойца, первопроходца, победителя! сурового, несгибаемого, мужественного, сильного, с открытыми глазами встречающего любую опасность и выходящего победителем из смертельных схваток. Вот что дремало на дне твоей души все предыдущие годы — и это ты должен сейчас увидеть в ней, поднять, укрепить, чтоб это стало привычкой, стало твоей истинной натурой, твоим характером, твоей сутью, стало тобой — настоящим, ибо до этого момента ты был только заготовкой мужчины, но еще не мужчиной!

И ты будешь таким — ибо ты на самом деле такой, просто раньше не было случая собой стать — а теперь ты становишься им. Ты станешь собой — и ты будешь побеждать и жить, ты понял меня?! Ты будешь, мальчик. Ты будешь.

…Он шел по темной набережной, опустошенный до звонов. Горячий пот стыл на ветру. Хотелось рухнуть и заснуть. Весь внутренний заряд выгорел там, перед завороженным мальчиком.

Жена горестно промолчала, подумала, тихо захлопотала печь блины.

— Ты сейчас похож на донора, отдавшего больше крови, чем мог, — попеняла она, открывая мед.

Звягин дал себе поблажку, запил молочком кофеин с глюкозой, поусмехался:

— Ценю красивое сравнение. Ну — лучшего сеанса внушения я провести не в силах… Та-акого наговорил, без стеснения… ничего. Должен прочувствовать, ободриться, — чтоб воля к жизни появилась. — Он расслабленно привалился спиной к стенке. — А хорошая рифма — я по дороге придумал — шаман, шарлатан, обман, хулиган?

— Титан, — добавила дочка. — Ураган.

— Счастье еще, что вы стихов не пишете, — трезво оценила жена, оперируя тремя сковородками. — Хватайте блины, пока горячие. Слушай, куда ты вмещаешь столько молока?..

— Сливаю в деревянную ногу, — ответствовал Звягин.

Назавтра в знакомой мороженице он крепко диктовал Лидии Петровне:

— И не давайте ему ни минуты сидеть в покое! Пусть крутится по восемнадцать часов в сутки. Моет, стирает, строгает, ремонтирует, пусть бегает в магазин, учит английский язык, чинит телевизор, носит кирпичи на стройке — что угодно, но не задумываться ни о чем ни секунды! Пусть постоянно будет в действии, пусть к ночи валится с ног от усталости, чтоб сутки были насыщены действием! Это необходимо, это поможет, это укрепляет дух и снимает беспокойство. Пусть ходит в бассейн, бегает по утрам, подметает подъезд — что хотите, но это необходимо. И никаких на него жалостливых взглядов, никаких в разговоре несчастных интонаций — жестче, суровей, требовательнее! Вы поняли меня?

Они его поняли. Саша закрутился. Несся с сумкой в булочную, когда путь преградила цыганка: клетчатые юбки мели асфальт, золотые серьги брякали, черные очи — с сумасшедшинкой пронзительной и мудрой.

— Постой, миленький, минутку, ничего не попрошу у тебя, помочь тебе хочу. Беда у тебя, горе душу иссушило, всю правду знаю, иди со мной…

Смуглой рукой уцепила за рукав, утащила в подворотню:

— Один ты у отца-матери, нестарые еще, ничего тебе не жалеют… Дай закурить, красивый, бедной девушке… не куришь? — Достала из кофты зеркальце: — Постучи по нему пальцем, три раза!

Взглянула в зеркальце, посыпала ласковой скороговоркой, впилась лаковыми глазищами:

— Смерть к тебе близко подошла, чуешь ты ее, тайная болезнь тебя точит, боишься ее, страх мучит, сны черные, нет радости и покоя, — но я скажу, как все исправить, научу горя избежать, помогу, дай Гале рубль на счастье, не жалей, вот в этом кармане…

Саша ошеломленно извлек из кармана рубль, она сжала его в кулачке, дунула, с улыбкой раскрыла пустую ладонь:

— Первую свою любовь ты потерял, не понимала она тебя, не ценила душу твою, гордая была, плакал от нее, за другого замуж вышла, но нет ей счастья, встретишь ее, будет она по тебе плакать, твоей любви просить, твой верх будет… волос у нее черный, глаз черный, сладка была, да не умел ты ей боль причинить, не умел на место поставить, все делал, как она хотела, вот и ушла от тебя — но вернет ее Галя, надо для этого желтое зеленым покрыть, дай платок зеленый, или бумажку, вот отсюда…

И трехрублевая бумажка последовала за рублем. Саша следил суеверно. Затрещала колода карт, лег пиковый король: