Вопрос был задан с такой непререкаемой и угрожающей властностью за пределом хамства, что из Ольховского автоматически вылетело:

— Командир крейсера «Аврора» капитан первого ранга Ольховский!

Помимо всякого сознательного усилия ноги его сдвинулись, плечи расправились, подбородок задрался. За спиной стукнули каблуки матросов.

Маршал посопел, раздувая ноздри.

— Я — тебя — не — спрашиваю — кто — ты — такой!! Я — тебя — спрашиваю — откуда — ты — взялся!!

— Из Петербурга!

— Где — ты — был — до сих пор?!

Воздуха в легких для ответа не было, и его пришлось поспешно набирать.

— В походе. Переход. В сложных навигационных условиях. Узкости… товарищ маршал. — Ощущая неудовлетворительность своего доклада и не зная, что еще добавить или сделать, Ольховский взял под козырек.

— Я — тебя — не спрашиваю, где — ты — шлялся! Я — спрашиваю, кто — приказал — оставить — Петербург?!

Вот и вделся, бессмысленно залихорадило Ольховского. Вот и вделся. Вот и вделся. Вот и вделся. Как просто. А на что я надеялся. А на что я надеялся.

— Н-ну?!

Единственно правильным ответом, хотя и не соответствующим действительности, было: «Командующий Балтийским флотом». И Ольховский сказал это, не в силах противиться приказу, чтобы сказать хоть что-то, но вместо этого услышал свой голос:

— Согласно общего плана, товарищ маршал!

Глыба молчания обвалилась на него и сокрушила остаток мозгов вместе с включившимся было автопилотом.

— План — здесь — один. Мой.

— Так точно, товарищ маршал!

— Расстрелять.

И, утеряв к нему всякий интерес, маршал отвернулся, взял новый кий из прислоненного к стойке ряда и потянулся над железной дорогой, где как ни в чем не бывало открывались и закрывались светофоры и постукивали на миниатюрных стрелках колесики.

Однозначно уведомленный о своей участи, Ольховский перевел дух с отстраненным равнодушием и даже облегчением, рожденным из принципа «лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».

Поковырявшись с застрявшим бронепоездом и сломав кий о спину генерал-манекена, маршал обернулся и, как бы увидев его впервые, повесил в воздухе раздельный рык:

— Ты — чего — стоишь?!

Его лопатообразный подбородок полез вперед, тень легла в ямку, граненую, как от острия большого гвоздя. Редкие, коротко подстриженные седоватые волосы были приглажены по каменному черепу.

— Жду конвоя, товарищ маршал.

— Обойдешься без конвоя. Приказ — получил?!

— Никак нет, товарищ маршал.

— П-о-ч-е-м-у?!

— Виноват! товарищ маршал!..

Маршал только сейчас, похоже, обратил внимание на двух матросов у двери и задержал взгляд, словно взвешивая, не приказать ли им пристрелить виновного офицера прямо здесь на ковре.

— Приказ получишь внизу. Цели указаны там. Наметишь ориентиры. Сосчитаешь прицелы. Срок тебе сообщат. Снаряды получил?

— Так точно, товарищ маршал!

— Сколько?

— Семьдесят два в наличии, товарищ маршал!

— Мудак.

— Есть!

— Получишь еще.

— Есть!

Маршал перестал его видеть и склонился над столом. Ольховский отчеканил оборот налево кругом и рубанул строевым. Матросы без команды в ногу взяли «на месте шагом марш» и вышли в затылок. Так и спустились.

Автоматчик пропустил их через холодную ухмылку.

Сдавая часовому пропуска, Ольховский вопросительно произнес:

— Приказ.

Солдат нажал кнопку на стойке. В стене вестибюля сбоку стойки открылось маленькое квадратное окошко с прилавком, как у старомодной кассы. Моряки подошли. Руки в зеленых обшлагах с узкими красными кантами выложили на прилавок открытую конторскую книгу. Карандаш поставил галочку на странице. Ольховский расписался поданной в окошко перьевой ручкой.

— Точное время проставьте, — тихо приказал невидимый обладатель рук.

Книга исчезла, и на ее место лег красный пакет с черным грифом в правом верхнем углу: «Секретно». На обороте он был опечатан красной сургучной печатью с пятиконечной звездой и перекрещенными винтовкой и шашкой.

Перед тем, как выйти наружу, Ольховский, поколебавшись, подошел к часовому, или дневальному, кто он там был, и спросил вполголоса — как бы сам отлично зная ответ и не сомневаясь в нем, но уж для полного и бесспорного подтверждения:

— Солдат, кто, значит, сейчас в двести первом хозяин?

Солдат пожал плечом и, глядя мимо, ответил так же негромко и с сочувствием, как сочувствуют слабоумным:

— Хозяин.

И, снисходя к позе Ольховского, продолжающей выражать вопросительность, еще приглушеннее уточнил:

— Жуков. Кто же.

Быстро дошли до угла Тверской, где уже начиналось утреннее движение, и только там, остановившись, дружно и жадно закурили.

— Вашу Машу, — сказал Ольховский.

Шурка снял бескозырку и стал обмахивать лицо.

У Бохана вдруг ручьем полило из носу, и он со шморгом вытер его рукавом.

— Слушай, где тут винный круглосуточный? — спросили у раннего торопливого прохожего.

— Винный? Это две остановки в ту сторону. А вон за тем углом, там бар есть круглосуточный.

— Так. За мной. Пошли врежем.

11

В «Добром утре» Ольховский не появился, до телевидения дозвониться не удалось, и на крейсере имело место некоторое беспокойство. Утреннюю приборку провели с тщанием, завтракали без аппетита; построились к подъему флага.