Читаем Все пули мимо полностью

Вот тогда пришёл добрый дядя санитар, дал кусок хлеба, надел на Пупсика пальтишко и впервые вывел его в мир. Огромное открытое пространство без потолка над головой, толпы людей, вереницы урчащих моторами машин, громады теснящихся зданий ошеломили Пупсика. В общих чертах он имел обо всём этом представление - изредка забираясь в чьи-либо головы, Пупсик выходил за пределы палаты. Однако сознание людей, потерявшее новизну восприятия изо дня в день видимых улиц города и в результате низведшее окружающее к тривиальной обыденности, давало весьма тусклые и невыразительные картины, которые к тому же забивались мощными импульсами человеческих чувств, проблем, мыслей, переживаний, а также внутренними монологами и внешними разговорами. Поэтому разница между опосредованным миром, выуженным из сознания многих людей, и реальным, увиденным собственными глазами, оказалась разительной. Причём настолько, что Пупсик даже не заметил, когда санитар оставил его одного. Один на один с городом и миром.

Часа два Пупсик совершенно ошарашенный сидел в полной прострации на скамеечке в каком-то скверике. Когда же он начал приходить в себя и смог хоть чуть-чуть соображать, он испугался. Испугался своего одиночества. Первым делом он мгновенно отыскал в людском море сознание санитара и проник в него. Но зов о помощи, готовый вот-вот болью взорваться в голове санитара, так и не исторгся, комом застряв в горле. Ледяным холодом заморозило крик чувство облегчения, угнездившееся в сознании санитара, что вот, мол, ещё от одного рта больница избавилась.

Первые три дня в городе были для Пупсика сплошным кошмаром. Свобода вне больничных решёток, о необходимости которой долго и упорно твердили демократы, свершилась, но обернулась для него голодом и постоянными приступами прямо на улице. Во время припадков, повинуясь инстинкту самосохранения, Пупсик забивался в наиболее укромные уголки на свалках мусора между баками, где его никто не мог видеть. Впрочем, если кто и видел - кому он был нужен? К счастью, сильные холода тогда ещё не наступили, и он не замёрз. А затем он научился просить милостыню, нашёл себе тёплое пристанище под лестницей, и его жизнь более-менее нормализовалась. Если жизнью можно назвать такое почти животное существование, и если прозябание человеческого существа на этом уровне является нормальным...

Поэтому, очутившись в действительно нормальных человеческих условиях, Пупсик ощущал себя на вершине блаженства. Быть чистым, умытым, сытым и в тепле - что ещё нужно ему для счастья? Ради такого благополучия Пупсик был готов отдать всё что угодно, всё, на что был способен, лишь бы опять не остаться одному в жестоком, равнодушном к нему мире. Даже сутками валяться в регрессивной психической коме - есть всё-таки разница, где это с тобой происходит: в тепле, уюте, с лекарствами и едой или под лестницей в подъезде, с больной головой и на голодный желудок. Но что самое удивительное, Пупсик неожиданно ощутил, что помощь, которую он оказывал Пескарю, производила на психику странное, удивительное действие - после затраченных усилий наступало нечто сродни удовлетворению, несмотря на отрицательные последствия. Когда на рынке он пытался использовать свой дар исключительно ради самого себя, и силы, затраченные на воздействие, и расплата были ужасными. Заставить торговку "угостить" его пирожком было равносильно по энергетике разгрузке вагона дров. Когда же он руками повара чуть ли не с другого полушария Земли готовил обед для Пескаря, никаких особых усилий не требовалось. Это было так же просто, как дышать. Создавалось впечатление, что природа наделила его исключительными способностями именно для помощи кому-то другому, но только не самому себе.

Правда, расплата за усилия что для себя, что для реципиента была одинаковой. И хотя лекарства частично снижали отрицательный эффект психического ступора, Пупсик интуитивно понимал, что для полной гармонии его внутреннего состояния необходима узконаправленная психоэнергетическая отдача реципиента. Но как её взять у Пескаря, и способен ли он на это, Пупсик не знал.

13

Сижу я, значит, за столиком, в тарелке вилкой ковыряюсь. За три месяца, что Пупсик у меня квартирует, он меня так разбаловал, что вся местная ресторанная стряпня хреновой кажется.

- Ну чо, дрогнем? - предлагает Корень и начинает глазками между мной и Сашком бегать. Я-то для него бугор непосредственный, но Сашок повыше рангом будет.

И только я собрался отрицательно головой покачать, как Сашок неожиданно благосклонно кивает. Ни фига себе, думаю. Сам ведь говорил, что мы сюда дочку хозяйскую, как понимаю, ту ещё лахудру, пришли пасти - то бишь от напасти разной оберегать. Выходит, блин, Сашок мне лапшу на уши вешал?

Бросил я взгляд на столик, за которым дочка Бонзы обосновалась, а там три амбала с ней умостились и зенками по залу так и шарят. Не-ет, у неё своя охрана, и мы здесь для другого чего-то.