Читаем Все проплывающие полностью

Леонтьев поставил мотоцикл у забора, напился из ведра, стоявшего на крышке колодца, и только после этого поднялся на крыльцо и постучал в обитую пыльным дерматином дверь. Никто не ответил. Тогда он толкнул дверь и вошел в пропахшую вчерашней едой и керосином прихожую – длинный коридор с голым дощатым полом, по обеим сторонам – крашенные темно-коричневой краской двери с потемневшими от времени железными ручками. На вбитых в стену крючках висела одежда, источавшая запах плесени. Посредине коридора брошены галоши. За дверью в комнате громко звякнуло. Леша постучал, сердито посмотрел на галоши и навалился плечом на дверь. Замок щелкнул, и Леонтьев оказался в комнате, свет в которую проникал узкой и жидкой струйкой через щель в шторах. За круглым полированным столом сидела Кристина. Она не шелохнулась, когда Леша, сломав замок, ввалился в комнату. Растрепанная, в мятом и засаленном халате, она сидела на стуле прямо, слишком прямо, и вполне можно было подумать, что вот так она сидит уже не один час или даже день. На столе – ополовиненная бутылка самогона, стакан, тарелка с грибами. Леша взял стул и сел напротив. Даже не взглянув на него, Кристина твердой рукой взяла стакан, плеснула в рот остатки самогона и вытерла губы рукавом.

– Я так и знала, что ты придешь, – наконец сказала она. – Думаю, раз этот пришел, жди того. Да и пистолет он небось у тебя стырил. Надо же, пистолет. – Налила в стакан, придвинула к Леше. – За мое здоровье, чтоб вам всем сдохнуть. Пей, Леша, а то ничего не скажу.

Леша сделал глоток, поймал вилкой гриб.

– Почему он меня сукой назвал?! – вдруг во всю силу легких закричала она. – Я не сука! Ты же знаешь, что я не сука! И он знает! Почему?

Леонтьев промолчал. А зря. Кристина погрозила ему пальцем. Зря он молчит. И зря он думает, будто ей жалко своего сраного муженька, за которым гоняется этот Вилипут. Может, этот малыш и прав. Но разве имеет право человек, который прав, обзывать ее сукой? Она что, подзаборная, что ли? Ей было семнадцать лет, когда она вышла замуж за Ируса. У нее были сиськи с кулачок и вот такусенькая попка. А сейчас? А зубы? Широко разинув рот, она продемонстрировала Леонтьеву два ряда железяк. Тоже – Ирус.

– Потаскун, – сказала она, пьяно мотнув встрепанной головой. – У него ж давно не стоит. Кидается на малолеток. Вроде этой Галахи. Сколько ей лет? Пятнадцать? Потаскун. Теперь вот к Илонке лесниковой побежал. Думаешь, он от Вилипута побежал? Если только чуть-чуть… а так – к Илонке… Хоть бы лесник ему вправил мозги…

– Погоди, – мягко сказал Леша. – Кристина, ты пойми, родненькая, он его убьет. Понимаешь?

Она вытаращила на него глаза.

– Ты правду говоришь, что он пошел к Илонке?

Она молчала.

– Ты понимаешь меня, Кристина? Он его…

– Ох! – с надрывом сказала она. – Господи! Господи…

– Он его убьет, – повторил растерянно Леша. – Кристина, ты слышишь…

– Ох! – снова выдохнула она. – А я?

– Что – ты? – не понял он. – Он его убьет…

– А я? – Она с трудом поднялась, опираясь руками на стол. – А я? Я что же – останусь одна? – Она погрозила Леше пальцем. – Если этот его убьет, я, значит, вдова. Если же он его, тогда его упекут в тюрягу, и опять я одна. Да я всю жизнь одна! – крикнула она. – Да господи! Обо мне-то хоть когда-нибудь кто-нибудь подумает или нет? Обо мне?!

– Вот сейчас, – сказал Леша, – у тебя есть шанс подумать о себе самой. Может, впервые. А может, и в последний раз. Такой вот шанс.

Она долго молчала, раскачиваясь из стороны в сторону. Наконец подняла голову и в упор посмотрела на Лешу.

– Почему ты меня заставляешь выбирать? – с мукой в голосе спросила она. – Ты кто такой? Какое у тебя право?

– Никакого, – сказал Леша.

– Тогда иди. – Она медленно опустилась на стул. – Тогда иди, Леша. До Одиннадцатого кордона путь неблизкий.

Дорогой, обсаженной липами и березами, Вилипут долго взбирался на холм. Велосипед скрипел сухо, однообразно, мальчику приходилось вставать на педалях, чтобы приблизить вершину, где, казалось, кончалась сужавшаяся дорога, заляпанная бледно-голубыми тенями деревьев, сомкнувших кроны над асфальтом. Справа, за чахлой полоской придорожных посадок, блестела извилистая речушка. Тяжелый массив дубовой рощи волнами спускался к берегу, крайние деревья зависли над обрывом, а внизу, на песке у воды, грудами лежали серо-синие камни и торчали огрызки свай. Начиналась жара, а у него не было ни фляги, ни хотя бы бутылки, чтобы набрать воды. Он свернул в проселок. За деревьями показались черепичные крыши Первой казармы – так жители городка называли хутор путевого обходчика.