Читаем Все прекрасное – ужасно, все ужасное – прекрасно. Этюды о художниках и живописи полностью

По всей видимости, если ошибаюсь, поправьте (но уж если не Вы, то Рубинштейн поправит), это было в Центральном доме работников искусств. Вы читали стихи с Львом Семеновичем. Оба надели костюмы и бабочки – редкий случай, надо сказать. В тот вечер выступала еще Ольга Седакова и кто-то из метафористов. Возможно, Парщиков. После выступления в кулуарах к Вам подошла степная неброская девушка и грубо спросила: «Тебя как зовут-то? Димой или Митей?» Вы улыбнулись добрейшей улыбкой и ответили: «Величайте меня проще: ДМИТРИЕМ АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ».

* * *

А вот и Быково. Снимаем дачу у бывшей чемпионки страны по бегу на короткие дистанции, жадной старухи Марьгаврилны. В доме среди ужасающей мизерабельности висит непонятно откуда взявшаяся большая репродукция «Острова мертвых» Арнольда Беклина. В черно-белом рахманиновском варианте. Я стою в шортах перед мольбертом на втором этаже, на открытой веранде. Погода удалась. Вокруг, понятное дело, сосны (Казанская все-таки железная дорога), воздух, птички… Я увлечен работой. Даже, можно сказать, счастлив. Со стороны, вероятно, выгляжу эффектно: время от времени подходят люди к дому, показывают на меня пальцем: вот, мол, смотрите: художник – кудесник и волшебник – творит мир прекрасного.

* * *

Мы с Вами уже лет сто знакомы. Вы обосновались в доме на соседней улице. Приходите каждый божий день. В тот вечер я Вас сразу заметил. Сверху-то. Как только за угол завернули. Идете, слегка прихрамывая – напоминание о побежденном в детстве полиомиелите (кстати, Вы умудрились вслед за полиомиелитом переболеть еще и энцефалитом. Врач сказал матери: «Если выживет, будет или идиотом, или гением»). Открываете калитку. Храбрый наш крошечный Кока захлебывается от лая: мол, не зря хозяйский хлеб ем – охраняю, но через минуту сидит уже у Вас на руках и чуть ли не улыбается. Спускаюсь. Алеся приготовила любимый Вами пирог: корж – 2 желтка, 100 граммов масла, мука; начинка – творог, варенье, яйцо, какао, орехи; глазурь – белки и сахар. Пьем добытый где-то по случаю дефицитный кофе. Вы рисуете мой портрет. Ну, в Вашем духе: зверюга-гласные-согласные-бокал-слеза-кровь-эзотерические знаки. Он висит у меня на стене рядом с другим, большим, подаренным уже в Нью-Йорке спустя лет пятнадцать.

* * *

А помните поэтический портрет, который Вы написали года за три до того? В апреле 84-го. Вы уверяли, что заглянули Григорию Давидовичу Брускину в истинные глаза и, не удивившись всем тем, что там в удивлении обнаружили, явили миру некое существо, лежащее посреди опушки на солнечной травке, и гладящее свое золотое брюшко и рвущее свои же златые волосы, и, собравши эти волоски в букет, дарящее само себе в какую-то там награду, смеяся при этом громко. Или вздыхая. Вопрос: кто же это такой у Вас получился? Ответ: с одной стороны, эгоистический идиотик, ленивое существо без цели в жизни. Чуть ли не онанист! Да-да! Драгоценный ДАП, пора наконец Вам высказать: форменное безобразие! Даже не «похоже-но-не-одно-и-то же». Хуже!

А с другой стороны – очаровательное создание, поэт не от мира сего, пребывающий в буколическом «всемирном запое». Букет из пяти волосков – изысканная дадаистическая метафора нового в искусстве. В общем, прелестно. Но вернемся в тот чудный летний вечер, в Быково, на застекленную дачную веранду Марьгаврилны. Пока я здесь рассуждал, Вы успели выпить вторую и третью чашку кофе. А теперь допиваете чет… Ой не надо бы, достославный Дмитрий Александрович, ой не надо бы…

* * *

Впрочем, рисунок Вы нарисовали вовсе не на даче, а у меня на благословенном чердаке на Маяковке. Я готовил перформанс «Рождение героя». Вы пришли, и мы принялись обсуждать Вашу роль. Пока я придумывал и рисовал сценографию и персонажей, Вы схватили фломастер и изобразили эту самую эзотерическую зверюгу с гласными и согласными моего имени. Кстати, Вы, надеюсь, не забыли, что и были тем самым героем, которого я творил… Потом герой по сценарию сходил с ума. И я его убивал. Как человек внимательный, Вы, конечно же, заметили, что я примерно с этого и начал повествование. Впрочем, что-что, а подсказывать Вам не нужно. Вы умеете анализировать вообще и мои тексты в частности.

* * *

Другое дело – профан. Тяжелый случай. Как попка, долдонит одно и то же. Его не сдвинешь, не собьешь. Работаю над новым проектом «Время Ч». Заходит вышеупомянутый субъект в мастерскую: «А, узнаю – Фундаментальный лексикон». Или читаю в Stella Art Foundation длинные тексты отнюдь не био– и не автобиографического характера. Все тот же тип: «Воспоминания в миниатюрах». Про Вас профан твердит повсюду: «А, Пригов, тот, что про милицанера сочиняет». Или: «Тот, что кикиморой кричит». Его, профана, не колышет, и ему, профану, невдомек, что Вы все время двигались и изменялись. Искали и то и дело находили, как бы его нынче ни называли и в какие бы одежды ни рядили, «новое прекрасное».

* * *

А Baш бестиарий?

Кто сказал: чертиков рисует?! В. Я. сказал.