— Можно я хотя бы тебе позвоню?

— Пожалуйста, Зак, не надо, — с этими словами Тамара поднимается на ноги, — мне и так тяжело. Не усложняй.

Она делает шаг ко мне, обнимает меня и на мгновение опускает голову мне на плечо. За последнее время это наше самое грустное и слабое объятие — пожалуй, даже его жалкое подобие. На прощанье я в последний раз запускаю пальцы в ее волосы.

— Я тебя люблю, — шепчу я. — Думай обо мне что хочешь. Но это правда.

На долю секунды она чуть крепче прижимается ко мне, но потом словно застывает, а когда наконец отстраняется, по ее щекам текут слезы.

— Прости меня, — просит Тамара, притягивает меня за голову и целует в лоб. — А теперь уходи.

Ночью, уже у себя дома, я снова вижу во сне ту аварию. Раэль висит вниз головой, истекая кровью, вот только на этот раз я тоже покалечен и не чувствую ног, торчащих среди обломков двигателя. Я пытаюсь высвободиться, ноги переламываются, точно лакричный леденец, и я падаю. Почему-то во сне такое развитие событий меня ничуть не пугает: я невозмутимо встаю на руки и перебираюсь по перевернутой машине, как будто ходил так годами. Но потом, видимо, все-таки прихожу в себя, просыпаюсь, задыхаясь от ужаса, и ощупываю ноги под одеялом, чтобы убедиться, что они на месте. Меня бьет дрожь, хотя я понимаю, что это всего лишь сон. Я сползаю с кровати, брожу по комнате, чтобы убедиться, что цел и невредим, а потом плетусь вниз попить воды.

Вот так оно и бывает. В один прекрасный день обнаруживаешь у себя кровь в моче, и это наводит тебя на мысль, что, быть может, ты живешь совсем не так, как надо, и если надумаешь что-то менять, то в тридцать два года лучше с этим не затягивать. Ты энергично берешься за дело, но это все равно что пытаться развернуть на девяносто градусов летящую по морю моторку: глазом не успеваешь моргнуть, как переворачиваешься, уходишь с головой во вспененную ледяную воду и неловко барахтаешься в волнах, которые подняла твоя же лодка. Куда ни глянь, берега не видно, и это странно, потому что ты и подумать не мог, что зашел настолько далеко.

Глава 37

Спустя несколько дней я с ужасом понимаю, до чего пуста моя жизнь, причем пустота эта — не банальное отсутствие событий, а вполне осязаемое и само по себе реальное, точно ком в горле, ощущение, которое гнездится где-то у основания черепа. Другой человек, с богатым внутренним миром, счел бы мое положение отличным шансом начать все заново, чтобы, переосмыслив собственные ошибки, создать что-то новое, настоящее, — жизнь, в которой будут только искренние отношения и честные поступки. Я не такой. Из-за таких, как я, спасателей учат защищаться от утопающих: в панике я начинаю метаться и не отличаю помощь от угрозы. Мне некуда идти, нечего делать и не с кем общаться. Я обратился в ничто, и единственное доказательство того, что я еще существую, в том, что если бы я исчез, пожалуй, не чувствовал бы себя так паршиво.

Последние три дня я то писал, то удалял первые страницы сценария, который, как я теперь понимаю, никогда не закончу. Я прокручиваю в голове фильм, вижу персонажей, конфликт, повороты сюжета и даже могу сочинить несколько страниц забавных и живых диалогов. Но не хватает чего-то важного, связующего компонента, благодаря которому и развивается история, — без него мои наброски все равно что кости без жил и мяса: не то что не двигаются — даже не держатся вместе. Каждые пару часов я прерываюсь, чтобы позвонить Хоуп на работу, и вешаю трубку, пока мой номер не успел определиться. Он заблокирован, но она все равно поймет, что это я.

Я скучаю по Тамаре.