Читаем Все еще я полностью

Преподаватель с классом что-то живо обсуждали, но я не придавал этому особого значения. Опершись головой о руку, которую тут же, как штырем, парализовала очередная схватка боли, я уставился отсутствующим взглядом на портрет, висящий прямо передо мной, – это был Томас Элиот.

Как будто я не здесь.

– Драфт, вы будете читать отрывок из любого стихотворения? – спрашивал педагог, явно недовольный тем, что я его не слушаю.

Как будто в этом юном теле гниющая душа, изъеденная молью, вся в дырках, словно ткань.

– Юкия, вы слушаете меня?! – вскрикнул он. По классу пробежала дрожь предвкушения того, что сейчас будут линчевать отступника.

Учитель будет тратить время на меня, предоставляя возможность остальным ученикам спокойно дышать, заниматься своими делами и перешептываться в ожидании того, что же будет дальше.

В классе я был самым высоким, на год или два старше всех. Я казался неуместным в этой комнате, за этой маленькой деревянной партой, в которую упирались мои колени и приподнимали ее каждый раз, когда я пытался хоть как-то собрать их вместе, стараясь сидеть прямо вместо обычной развалившейся позы. Я встал, заставив учителя от неожиданности отступить.

– Ну, наконец-то гора пришла к Магомету! – воскликнул очень эмоциональный по своей натуре учитель литературы.

Несколько секунд я помолчал, затем, пошатываясь, ухватился за край парты и вымолвил:

– Томас Элиот.

– Прекрасно, очень необычный выбор, изысканный вкус. Если вы знаете, о чем я, – обратился он с явной долей злобы к классу, который шумел пуще прежнего. – Итак, давайте же послушаем отрывок из стихотворения этого прекрасного, неземного поэта. Какое именно стихотворение? Вы принесли книгу?

Я проследил, как он отправился обратно к своему столу и сел на его край, не сводя с меня глаз.

– Вижу, что ни книги у вас нет, ни конкретного названия стихотворения. Что ж, будем угадывать по памяти.

Со вздохом я закрыл глаза и почувствовал, как боль от строк пронеслась во мне, полосуя, словно острым клинком, мою и без того израненную плоть. Стало больно, ком подкатил к горлу, и, казалось, открой я рот – оттуда вылезет она, рука моей матери.

Я встретил пешехода – он как будто

Ко мне гоним был предрассветным ветром

Вдогонку за скрежещущей листвой.

Когда же в обращенный долу лик

Вгляделся я со тщанием, с которым

Глядят на незнакомых в полумраке,

Узнал черты великих мастеров,

Которых знал, забыл и еле помнил;

На обожженном дочерна лице

Глаза у сей колеблющейся тени

Знакомы были так и незнакомы.

Начав двоиться, я его окликнул

И услыхал в ответ: «А, это ты!»

Еще нас не было. Самим собою

Я постепенно быть переставал,

А он в лице менялся, но достало

Вполне нам этих слов для узнаванья.

Так, подгоняемы вселенским ветром,

И для размолвки чересчур чужие,

Мы, встретившись в «нигде»,

ни «до», ни «после»,

На перекрестке времени, в согласье

Вышагивали мертвым патрулем.

И я сказал: «Мне чудо как легко,

А эта легкость порождает чудо.

Так объясни, чего я не постиг?

В классе воцарилась гробовая тишина то ли оттого, что никто не понял смысла того, что я сейчас рассказал, то ли оттого, что все были удивлены тем, что я рассказал так много на непонятном им языке, по непонятным им причинам.

– «Четыре квартета», – наконец нарушил молчание учитель. – Что ж, весьма неплохо, очень даже неожиданно, особенно услышать это из ваших уст, Драфт. Ну что ж, садитесь. Следующим, пожалуй, будет мистер Макгомери, – он обратился к мальчику, который активно что-то обсуждал с соседом по парте, и застал его явно врасплох.

После урока учитель задержал меня в дверях, сказав, что я обладаю «поразительной памятью» и что мне следует чаще ходить на занятия. Я уже собирался удалиться, как меня вдруг кто-то схватил за руку, резко выдернул из класса в школьный коридор и прижал к стене за дверью, наваливаясь всем телом.

– Мне до боли в животе понравилось, как ты читал эти строки, – кто-то прошептал мне эти слова в самое ухо, пока мы стояли в ярко освещенном и полном учеников коридоре.