* * *

Всю дорогу до Москвы Маргарита не могла избавиться от нервной дрожи. Замотала теплый шерстяной шарф вокруг шеи – тот самый, в котором милый Ваня когда-то принес Бобика. Укрылась пледом.

Бесполезно. Накатил запоздалый страх, и слезы стали сжимать горло. Зубы противно постукивали, норовя попасть в такт колесам разогнавшегося «сапсана». Как нарочно.

Развалившись в кресле напротив, безмятежно спал Фредерик.

Маргарите очень хотелось расплакаться, но было стыдно.

Пора уже перестать испытывать судьбу и начать вести себя благоразумно, размышляла она. С другой стороны, все это было не забавы ради. Теперь, когда все действующие лица атаки на милого Ванюшу раскрыты, он сможет легко разобраться с ними, и прежде всего с Лизой.

«И уже тогда никто не помешает нам быть вместе», – заключила Маргарита.

Оно того стоило. Безусловно, стоило.

Глава восемнадцатая, в которой в Вольногорах объявляется дорогой гость

Тот день у Ивана Григорьевича Иноземцева начался на удивление хорошо. В девять утра состоялась встреча с адвокатами – прогнозы были самые радужные. Выходило, что все улики, собранные следствием, рассыпались в прах, как египетские мумии. Но на сердце было празднично и по другой причине. Вот-вот вернется Маргарита, и он сообщит ей, что скоро весь этот кошмар закончится и они непременно будут вместе. Про себя подумал: вряд ли в Вольногорах найдется еще один человек, столь страстно ожидающий окончания школьных каникул. Так подумал – и весело, по-детски улыбнулся.

По этим радостным причинам в здание городской мэрии он не вошел, а прямо-таки влетел – за Иваном Иноземцевым было давно замечено: находясь в добром расположении духа, он начинает перемещаться в два раза быстрее – не шагом, а легкой, пружинистой рысцой.

Просматривая почту в своем кабинете на втором этаже, невольно встрепенулся от разговора, волею случая донесшегося из приемной. Надо сказать, что дверь в свой кабинет Иван Григорьевич большей частью держал открытой, сознательно идя на некоторые неудобства в угоду неким демократическим принципам. От этих самых принципов и пострадал, поскольку услышанный разговор мгновенно погрузил его в полнейшее оцепенение.

– Видать, быть в доме Северовых скорой свадьбе, – этот голос принадлежал его секретарю Марии Гавриловне.

– Да, жених уж больно хорош. Хоть и нерусский. Моя племянница Нюрка живет по соседству с Северовыми. Говорит, что от его неземной красоты аж дыхание захватывает. Даже ума не приложу, как наша Маргарита Николаевна себе такого заморского принца отхватила, – соглашалось звонкое сопрано начальницы планового отдела.

– Боюсь, правда, уедет она от нас сразу после свадьбы. Нехорошо это. И трех месяцев не отпреподавала, как нате вам. Только ребята к ней прикипели…

Закончить свою мысль Марье Гавриловне не было суждено, поскольку мысль эта исчезла вместе с промчавшимся мимо Иваном Григорьевичем. Несмотря на снедавшее его нетерпение, за руль садиться не стал (от греха подальше!). Двинулся своим ходом – во всю прыть. Так бежал, будто в городе пожар какой-то.

* * *

За время отсутствия Маргариты произошло одно весьма примечательное событие – официальная помолвка Дуси и Разина. На Дусином пухлом пальчике теперь красовалось маленькое колечко. Скоро стало ясно, какой подарок вручила ему счастливая невеста в ответ: на зашедшем на минутку Разине была казахская национальная шапка тымак, обшитая мехом. Диковинная вещь для Вольногор!

Увидев Разина, гарцующего в тымаке, Маргарита пришла к неутешительному выводу: Дуся от любви эстетически ослепла. В мохнатых, раскидистых бровях Разина и без того можно было заплутать с непривычки. Теперь же они вступали в резонанс с торчащим во все стороны мехом, производя впечатление просто оглушительное. К слову сказать, и сама невеста освежила свой облик помадой цвета пожара и сережками с яркими красными стеклышками.

Однако было не до шапки Разина. И не до помады Дуси.

Были дела и посрочнее.

Для начала разожгли камин. Сели пить чай в гостиной. Как и заведено по субботам – с теплыми, источающими живительный аромат ватрушками. Профессор Северов в чаепитии участия не принимал – принципиально закрылся в своем кабинете, демонстрируя неудовольствие в связи с появлением в его доме Разина (хоть и зашел тот всего лишь на минутку – за Дусей). Николай Петрович его давно втайне недолюбливал, а за глаза даже неоднократно называл архибестией и профессиональным пройдохой.