С осторожным оптимизмом Джейк возлагал кое-какие надежды на вероятный разговор с судьей Этли: быть может, во время очередной пятничной встречи на крыльце его дома за стаканчиком виски, когда раздражение судьи утихнет, удастся внедрить в его сознание мысль о необходимости отсрочить или перенести процесс. Попытаться, во всяком случае, стоило. Единственное опасение: не разозлить судью подобной откровенной попыткой «наушничества» — в этом случае ничего, кроме приказа заткнуться, ожидать не приходилось.

«И все же я попытаюсь, — решил Джейк, — но только после пары стаканчиков. Судье Этли разговор может не понравиться, но он никогда не накажет меня за это. Устроит небольшой нагоняй, однако непоправимого ущерба нашим отношениям это не нанесет».

«Пусть пройдет немного времени, — размышлял Джейк. — Пусть гнев, ужас и скорбь утратят остроту, а потом и стихнут. В понедельник они подадут на развод, и спустя недельку я подкачу к судье Этли».

Прибыл Квинс Ланди, посещавший контору раз, иногда два раза в неделю, и нашел всех в конференц-зале, мрачно сидящими вокруг стола, молчаливыми, подавленными, почти убитыми горем и не ожидающими от будущего ничего хорошего. Новость он услышал по радио, когда ехал из Смитфилда. Хотел было спросить, как трагедия скажется на процессе, но, проведя всего несколько минут в конференц-зале, понял, что процесс под серьезной угрозой.

Вилли Хастингс был одним из четырех штатных чернокожих помощников Оззи. Гвен Хейли, жена Карла Ли, мать тринадцатилетней Тони, у которой все теперь было хорошо, доводилась ему кузиной. Он постучал в дверь дома Саппингтона, подождал и услышал торопливые шаркающие шаги внутри. Наконец дверь приоткрылась, и в щель выглянула Летти.

— Доброе утро, миз Лэнг, — поприветствовал Вилли. — Меня послал шериф Уоллс.

Дверь открылась шире, и Летти вымученно улыбнулась:

— А, это вы, Вилли, заходите, пожалуйста.

Войдя, он увидел, что дети не школе, а смотрят в гостиной телевизор. Хастингс последовал за Летти на кухню, где Федра подала ему чашку кофе. Поболтав немного с женщинами и заметив, что телефонная трубка снята с рычага, он спросил о звонках с угрозами и сказал, что понаблюдает за домом. Его машина припаркована на подъездной аллее — пусть все видят, что дом под присмотром, а если он им понадобится, то они знают, где его найти. Шериф Уоллс просил передать им свое сочувствие.

Симеон находится в камере, один, весьма побитый и все еще не проснувшийся с похмелья. С Ростонами Хастингс знаком не был, не разговаривал с ними, но знал, что они сейчас у себя дома, в окружении родственников и друзей. Летти вручила ему письмо, написанное ею рано утром, и попросила, чтобы он непременно передал его Ростонам.

— Просто мы хотим, чтобы они знали, как ужасно мы себя чувствуем.

Вилли пообещал, что письмо будет передано еще до полудня.

Ему налили с собой кофе в термос, и он удалился. Температура воздуха все еще не поднялась выше нуля, но обогреватель в его патрульной машине работал исправно. Все утро, борясь со сном, он попивал кофе и наблюдал за улицей, но ничего подозрительного не заметил.

Радио Тьюпело сообщило новость в утреннем семичасовом эфире. Стиллмен Раш находился в это время в душе и ничего не слышал, но его помощник не пропустил передачу. Последовал обмен звонками, во время которых уточнялись детали, спустя час Стиллмен позвонил Уэйду Ланье в Джексон и сообщил ему трагическое, однако многообещающее известие. Это было словно удар молнии. Сам Симеон суду присяжных не подлежал, но его жена только что стала легкой мишенью для всех потенциальных присяжных округа Форд.

30

В четверг рано утром Симеона разбудили, накормили, надели на него наручники и препроводили из камеры по коридору в тесную комнату для совещаний, где его ждал незнакомый мужчина. Когда, все еще в наручниках, Симеон сел на складной стул, незнакомец представился:

— Меня зовут Артур Уэлш, я — адвокат из Кларксдейла, это в Дельте.

— Я знаю, где находится Кларксдейл, — перебил его Симеон. На носу у него была толстая повязка, вокруг левого глаза — множество швов.

— Тем лучше, — продолжил Уэлш. — Я здесь для того, чтобы представить ваши интересы, потому что никто другой не пожелал это сделать. Предъявление обвинения и слушания об освобождении под залог назначены на сегодня, в девять часов, так что вам нужен адвокат.

— А вы почему взялись меня представлять?

— Меня попросил об этом друг. Такой ответ вас устраивает? Это все, что вам нужно знать. В настоящее время вы нуждаетесь в адвокате, и я — единственный сукин сын, согласившийся встать рядом с вами.

Симеон едва заметно кивнул.