Читаем Время говорить полностью

А сейчас он вдруг явился. Уже второй раз появляется именно в тот момент, когда мне плохо из-за Томэра, как будто чувствует. Увидев Бэнци в глазок, я испугалась: придется врать, объясняя, почему у меня зареванная физиономия, ведь не рассказывать же ему про Томэра и девушку в солдатской форме… Но врать не пришлось. Бэнци обнял меня, потом слегка отстранил, вгляделся в мое лицо и, сжав кулаки, процедил: «Я его убью!» Он так искренне и просто это сказал, что я опять заплакала, а Бэнци прижал меня к себе и гладил по волосам, приговаривая: «Бим-бам-бом», – а потом совсем тихо сказал: «Ло нора, хавэр». За весну я еще вытянулась и почти доросла до Бэнци, но он прижимал мое лицо к своему плечу той же рукой, которой гладил волосы, так что его лица я не видела, но по тому, как он сказал это слово – «друг», – не меняя мужского рода, но с очень определенной, непередаваемой интонацией, я почувствовала, что я для него совсем не друг, и одновременно – что такого друга у меня больше никогда не будет. Я вдыхала знакомый запах лосьона после бритья (Бэнци с бар-мицвы его не менял), и мне становилось лучше и лучше, но как раз когда мне стало почти хорошо, Бэнци резко отпустил меня, отошел к столу и взял первый попавшийся предмет – фотографию Давида, подаренную благодарным учеником еще накануне Дня независимости.

– Ты расистка, Мишка! – сказал Бэнци обыкновенным голосом. – Он совсем на меня не похож! Ты так решила только потому, что мы оба черножопые.

– Дурак! – сказала я, тоже как ни в чем не бывало. – Ты просто его не видел в жизни, он очень на тебя похож: взглядом, мимикой… Особенно когда злится.

– Разве я когда-нибудь злюсь? – спросил Бэнци, и мы оба расхохотались.

– Держи. – Майка вручает мне бутылку недорогого красного вина из промышленного района Баркан рядом с Ариэлем. – Ты совсем у меня большая. Поаккуратней с этим напитком, слышишь? И вообще, поаккуратней, особенно с огнем. Я бы сказала: «Не делай того, что не сделала бы я», – но придется сказать ровно наоборот: «Не делай того, что я бы сделала!»

– Всегда ценила твою честность, – смеюсь и пытаюсь вспомнить, почему у меня с этим словом неприятные ассоциации. – Единственное, что мне хочется, – это потушить костер так, как это делают мальчики, но вряд ли получится.

– А, это! – ухмыляется Майка. – Это я пробовала, не советую…

Она чмокает меня в щеку, весело машет рукой, бросается ловить такси и тут же громко ругается с водителем. Раньше она никогда не целовала меня на прощание – становится сентиментальной…

Спустя неделю после злосчастного Дня независимости, бросив взгляд на утренний выпуск «Едиот Ахронот»[90], принесенный навестившим нас дедушкой Сёмой, я чуть не умерла. Точнее, мне показалось, что умерла, что сердце разорвалось: с титульной страницы на меня смотрел Томэр в военной форме. «Убит… похороны… Томэр, завернутый в израильский флаг… Вот и конец… Больше уже никогда…» Страшные слова пронеслись в моей голове быстрее скорости выстрела, но когда я опять посмотрела на газету, то заметила, что фотография не в траурной рамке. Пульс забился чуть медленнее, я вспомнила, что надо дышать, выдохнула и перевела взгляд на заголовок. Оказалось, Томэр – герой: он убил двоих террористов и предотвратил теракт с десятками жертв, в том числе детей…

Я заплакала от радости; захотелось схватить мобильный и набрать его номер. Но не смогла, и плакать захотелось еще больше. А в школе Офир расхаживал по коридорам с газетой под мышкой, показывал всем желающим (и нежелающим) статью, хвастался тем, что Томэр получил аж две «грамоты с благодарностью», ведь он спас много жизней: никто не может точно сказать сколько, но теракт на шоссе, ведущем в Нецарим, планировался ранним утром – как раз автобус с детьми должен был выехать из поселения на экскурсию… В автобусе по дороге домой написала Томэру эсэмэску, всего лишь одну фразу: «Как хорошо, что ты жив!» Томэр сразу позвонил.

– Расскажешь? В газете без подробностей…

– Я еще сам толком не переварил.

– Тогда не надо.