Читаем Время говорить полностью

Ширы не было дома, она ушла на шопинг со старшей сестрой и еще не вернулась – так сообщил ее папа, любезно предложив нам лимонад с мятой. В этом вся Шира: вчера похоронила одноклассницу, а сегодня – на шопинг. Чем дольше я думала об этом, играя трубочкой с кусочками льда, тем больше разъярялась, а к тому моменту, когда лед растаял, готова была Ширу убить. Я резко встала, чуть не расплескав остатки лимонада, и громко сказала Бэнци:

– Пошли! Надоело тут сидеть! Все равно у этой дуры мы ничего полезного не узнаем!

И тут – прямо как в комедийном фильме – распахнулась входная дверь и вошла Шира, навьюченная мешками из «Зары» и «Манго».

– А что вы хотите узнать? – с вызовом спросила она.

Моя реплика ее, конечно, не обидела, а, наоборот, завела: она обожала драму и расцветала от малейшего намека. Мы с Бэнци переглянулись: ясное дело, надо ей подыграть. Я довольно грубо взяла ее под руку:

– Пойдем в твою комнату.

В комнате Ширы все еще хранились ее детские плюшевые игрушки и коллекция голубых бегемотов из киндер-сюрпризов девяностых, а стены были выкрашены в розовый цвет. Кто бы мог подумать! Когда мы как можно более кратко, не размазывая, изложили суть дела, глаза Ширы округлились, в них загорелся огонек, и она с трудом сумела вовремя погасить его, а также спрятать от нас подобие довольной улыбки.

– Значит, вы как эти… Холмс и Ватсон, что ли? – хмыкнула Шира и накрутила прядь крашеных волос на палец.

– Кто это? – спросил Бэнци.

– Ты идиотка! – взорвалась я.

– Если ты будешь меня оскорблять, ничего не добьешься. – Шира раскрутила волосы и стала накручивать их в другую сторону.

– А как добьемся? – спокойно спросил Бэнци.

– Ну не знаю… А что мне за это будет? Зачем мне вам рассказывать? Ради чего?

– Ради того, чтобы быть хорошим человеком. – Голос Бэнци звучал холодно и беспристрастно, но я достаточно хорошо знала его: он был в ярости. А я повернулась к Шире спиной, уходя от соблазна как следует врезать ей…

– Ладно, Бэнци, пойдем. Она просто выделывается, ей нечего рассказывать. – Я повернулась к двери.

– Стой! Мне есть что рассказать. Важную вещь.

Так я и знала! Шире самой не терпится: наконец она нашла благодарных слушателей. Я повернулась обратно.

– Если ты правда что-то знаешь, давай рассказывай, без фокусов, не трать наше время.

– Хорошо. Ну… В воскресенье… За день до того, как она… умерла… Рони ходила к школьному психологу. Со своей мамой.

– Ты сама видела?

– Да.

– Врешь.

– Клянусь!

– Поклянись жизнью.

– Ну хорошо, их видел Итай. Он задержался после уроков – с ним Рути вела воспитательный разговор – и, когда он вышел из класса, увидел, как Рони и мама Рони выходят от психолога, как ее… от Дафны. И мама Рони страшно сердилась, говорила на повышенных тонах, поэтому Итай обратил внимание.

– А Рони?

– Молчала.

– А что говорила мама Рони?

– Не знаю. Спроси у Итая.

– А ты не врешь? Ты это не придумала?

– Да нет же! Клянусь!

– Ты уже клялась, что сама видела.

– Это другое. Я думала, вы так больше поверите. И какая разница, кто из нас видел – я или Итай?

– А зачем он вообще тебе рассказал?

– Откуда я знаю?! Он был в шоке, наверное, – сразу после урока английского, в понедельник, когда мы только узнали… Он тогда рассказал.

– Непонятно только, зачем ему было рассказывать именно тебе, когда известно, что ты растреплешь всему классу…

И тут Бэнци перебил меня:

– Именно поэтому. Он хотел, чтобы все знали.

Итай был самый отпетый хулиган не только в нашем классе, но и во всей школе. Гиперактивный, он не мог усидеть на месте, постоянно мешал на уроках, хамил учителям, его выставляли, наказывали, вызывали в школу родителей, но ничего не помогало. При этом Итай ухитрялся нормально учиться, по крайней мере не заваливал контрольные. А еще он очень хорошо рисовал, даже побеждал в конкурсах. Поэтому его не выгоняли, хотя несколько раз этот вопрос поднимался. В седьмом классе Итай был особенно буйным – не только хулиганил на уроках, но и дрался, иногда даже девчонок задирал. Все его побаивались.

Как-то раз на переменке Итай перелезал через школьный забор, чтобы свалить в ближайший киоск и купить сигарет. Майка зацепилась за проволоку в заборе, потянула его назад, Итай оступился и упал – прямо на задницу, поранив в кровь руку. Все смеялись, откровенно хохотали над своим врагом, а Итай сидел на земле и впервые выглядел растерянно, а не нагло. Но он так всех достал, что жалости ни у кого не вызвал. Кроме Рони. Она подошла к нему и молча протянула пластырь (у нее всегда все с собой было, на любой случай жизни). С той самой минуты Итай влюбился в Рони, бросал на нее издалека пламенные взгляды, выполнял все ее просьбы и никогда не приставал, понимая, что тут – без шансов. Под влиянием Рони он даже подуспокоился, перестал драться, и вопрос о его отчислении сняли с повестки дня. А она не то чтобы с ним дружила, но относилась дружелюбно, разговаривала ровно и невозмутимо, как будто он не был ни хулиганом, ни влюбленным в нее хулиганом. Так умела только Рони.