Читаем Время говорить полностью

В этом году я тоже его жду, этот день, но по-другому. Жду с испугом, почти с ужасом. Не знаю, как вести себя с папой: продолжать ли в том же духе, как уже стало привычным за последние полгода? Вернуться к тому, что было раньше, когда мы жили вместе? Но возможно ли это? Может, лучше молчать? Только отвечать на вопросы, и всё. Или, наоборот, болтать без умолку как ни в чем не бывало, чтобы не дать папе возможности что-либо сказать? Но папа ладно, с папой я как-нибудь разберусь. А вот как вести себя с Гили? И, главное, как будет вести себя она? Это непредсказуемо. По ее фотографии ничего не понятно. Нет, кое-что понятно, но недостаточно, чтобы предсказать ее поведение. Самым удобным было бы, если бы Гили тоже передо мной заискивала, как папа, – в конце концов, у нее ведь может быть чувство вины за то, что она лишила меня отца! Тогда я и ее буду мучить за компанию с папой. Самый простой вариант – вести себя так, как будто своим приездом я их осчастливила: снисходительно отвечать на вопросы так, словно делаю одолжение… Но вряд ли. Гили вряд ли будет передо мной заискивать. Скорее, наоборот, поставит меня на место и отомстит за папу. А вдруг ее не будет дома? Может, она испугается и слиняет, по крайней мере в первый мой приезд? Это было бы отлично, даже превосходно. Но нет, и это вряд ли: судя по взгляду Гили на той фотографии, не тот она человек, чтобы бежать от меня, как преступник. Она-то наверняка и не считает себя преступником. Может, даже наоборот, спасителем. Столько лет бедняжка не решался оставить полоумную жену, а она спасла его! (При этой мысли меня охватывает ярость.) Конечно же, она будет дома. Это ведь и ее дом. Она там хозяйка. Это она выбирала мебель, занавески, кофейные чашки и полотенце для рук. Она будет дома, и сразу станет очевидным, что папа любит только ее, а меня позвал из жалости, из чувства долга, – не знаю как, но это будет очевидным. А Гили будет исподтишка меня унижать, демонстрировать, что это ее дом, а не мой, чтобы я не забывалась. Скажет, например: «Сними обувь, у нас дома в обуви не ходят», подчеркивая это «у нас». Или: «Если хочешь полистать книги, помой сначала руки». Тут я расхохоталась, потому что уже слишком далеко зашла в своих фантазиях: конечно же, ни одна израильтянка такое сказать не может, ей и в голову не придет. Скорее всего, она и сама не моет руки не то что перед тем, как прикоснуться к книгам, а даже перед едой…

Все эти дни я так нервничаю, что даже похудела. А еще я стала злиться и на маму как на виновницу предстоящей мне поездки, которую теперь хотелось отменить ко всем чертям, но я не решалась, опять же из-за мамы. (Ну и немного из-за себя: неприятно выглядеть трусом в собственных глазах.) Меня подмывало сказать маме, что она просто хочет взвалить меня на папу, приблизить меня к нему, чтобы теперь только он за меня отвечал – пусть издалека, – потому что сама не способна быть родителем. Конечно же, я сдержалась. Но подумала, что я уже столько времени только и делаю, что сдерживаюсь, – так дальше нельзя, а то скоро лопну, и брызги разлетятся по всем стенкам, в том числе ошметки от моих бедных мозгов. Тут я представила себе, как высказываю маме все, что у меня накопилось, и мне стало легче. Все-таки хорошая эта игра в «если бы»…

Но кое-что я маме все же сказала. Точнее, спросила. О том, кормила ли она меня грудью. Она ответила, что кормила первые два-три месяца, а потом пришлось прекратить, потому что ей выписали тяжелые антидепрессанты, и меня перевели на «формулу». Мама довольно виновато это сказала и опустила глаза, так что я сразу ее утешила, мол, это фигня, у нас многие женщины и без антидепрессантов не кормят грудью – мода такая, да и почти все выходят из декрета через три месяца, в крайнем случае – пять, и я это просто так, из любопытства спросила, а на самом деле мне все равно. Но настроение у меня не улучшилось. Разве что в каком-то мазохистском смысле было приятно: вот, я оказалась права и подтвердились мои нехорошие подозрения.