Читаем Время борьбы полностью

Это было немалое семейное событие. Отец мой неграмотный крестьянин, его отец, дед, прадеды были крепостные крестьяне, не знавшие грамоты. А вот я, их далекий потомок, начинаю учиться и иногда, втайне, мечтаю о дальнейшей учебе, вплоть до учителя начальной школы или до волостного писаря. Мало ли о чем можно мечтать…

Приближался сентябрь. Мать начала кое-что подбирать из одежды. Из куска красной материи вручную сшила мне рубашку. Подкрепила лапти. О сапогах тогда еще рано было говорить, а о ботинках нечего было и мечтать. Сшила сумку (кайстру) из белого самотканого полотна. Шубку и свитку ремонтировали позднее, осенью. Вот и все сборы.

Начальное училище расположено в селе Николаевке, в нескольких верстах от нашей деревни. Сперва, в сентябре, золотой осенью, ходить было даже приятно. Но вот наступила сырая, холодная пора. Одолевать грязную проселочную дорогу (а потом – занесенную снегом) стало трудновато. Редко подвозили нас попутные подводы. Обычно брели пешком. В сырую дождливую погоду одежда, конечно, до нитки промокала. Ноги в лаптях – тоже хлюпали. Картина была такая. У каждого ученика сбоку через плечо висела сумка из белого простого полотна. В сумке обязательно лежала аспидная доска с грифелем, книги, карандаши и ручка. В сумку же клали продукты – хлеб с салом. В постные дни бутылочку с постным маслом привязывали к сумке. Чернильницу с чернилами привязывали к сумке или к одежде спереди. Получался школьник, обвешанный сумкой, бутылочками с маслом и чернилами. От частого ношения масла на пиджаке спереди образовывалось масляное пятно.

Учебников в школе было недостаточно. Бумаги давали мало. Занятия с тремя классами вел один учитель. Условия для вечерних домашних занятий были совсем плохие: чтение и письмо выполнялись при лучине или маленькой пятилинейной лампе. Ну а все свободное от учебы время ученики работали дома по хозяйству.

Хочу еще упомянуть о том, как я не только сам учился, но и учил.

Получилось так. Отец мой, будучи неграмотным, наблюдая за мной, заинтересовался букварем. Рассматривал рисунки, подписи под ними. Потом запомнил буквы и начал слагать слова. При моей помощи он стал читать слова в букваре. И постепенно научился читать печатный книжный текст. Писать он не учился из-за недостатка времени.

А один раз взял в руки карандаш, стал упражняться, и в результате упражнений он написал на бумаге слово «ЯГОР».

Вот такого образовательного уровня достиг мой отец в свои примерно 35 лет.

Скоро потом совершится у нас революция, затем культурная революция. Провозгласят лозунг: «ДОЛОЙ НЕГРАМОТНОСТЬ!» И я сам буду активно участвовать в ликбезе, то есть учить грамоте пожилых женщин и мужчин…

Но вернусь к своим учебным делам.

Об окончании начального училища мне выдали свидетельство за подписью шести высокопоставленных членов уездного училищного совета. В свидетельстве сказано, что Стефан Георгиев Кожемяко, сын крестьянина, вероисповедания православного, родившийся 2/15/августа 1898 г., успешно окончил курс учения в Николаевском начальном народном училище. 1910 г.

Так в возрасте 12 лет я преодолел первую ступень образования. Имевшиеся несколько учебников вернул в школу. Своих книг не было, только несколько исписанных тетрадей да доска с грифелем. Вот и все, что осталось от учебы. В деревне не было библиотеки и каких-либо других учебно-воспитательных учреждений. Получился перерыв в учебе на неопределенное время. Меня захлестнули хозяйственные работы и заботы. Пройдет еще год-два – и у меня в голове не останется следов от учебы. Можно опять стать неграмотным.

Но вот тут подвернулся редкий случай, который сыграл решающую роль в моей дальнейшей жизни.

В Николаевке жил мой двоюродный брат по матери – Василий Емельянович Хромко. Он по возрасту был старше меня на пять лет. И как раз к тому времени получил звание учителя начальной школы – после окончания Выдренской двухклассной учительской школы. Огромное событие для всей нашей семейной династии!

Иногда во время каникул он заходил к нам в дом. Однажды разговор у него возник с отцом на тему о возможности устройства меня на учебу в Выдренскую учительскую двухклассную школу.

Но надежды на это были малые. Без хорошей подготовки поступить туда было невозможно. Мечты мои не сбывались, а отодвигались все дальше от реальной жизни. Деревенская тяжелая жизнь засасывала меня все глубже и глубже. А на Василия Емельяновича я смотрел как на Бога или какое-то другое высшее существо. Тем более, что был он в городской одежде, казавшейся мне необыкновенно красивой. Я же в это время выглядел забитым, бедно одетым, утомленным физическим трудом подростком.

Контраст между нами, по моему мнению, был настолько велик, что я даже боялся встречаться с этим человеком, боялся его обидеть своим мужицким видом. Будучи на сенокосе или в поле на работе с граблями в руках, однажды я увидел, что по дороге идет Василий Емельянович. Я настолько был взволнован, что предпочел скрыться за кустами. А он не увидел меня и прошел своей дорогой.