Читаем Врата ночи полностью

«Зачем я пошел в зал?» — спросил сам себя Мещерский и вдруг отчетливо вспомнил, что уже задавал этот вопрос вчера в присутствии Кати. А она еще фыркнула в ответ насмешливо: «Ну, чтобы ты, Сереженька, услыхав, что где-то есть археологические древности, прошел мимо, не сунув туда свой любопытный нос? Да в жизни такого не случится!»

Да, в институтский музей его погнало чистейшее любопытство. В сборах на Воробьевку возникла какая-то заминка — кого-то еще ждали, и он решил: пока все тут сватаются, успею взглянуть, благо и подниматься-то никуда не нужно — музей на первом этаже.

Он отделился от компании, прошел направо по коридору. Да, столкнулся там с каким-то типом, возможно, сотрудником института. Тот стоял в коридоре, недовольно прислушиваясь к гомону собравшихся в вестибюле. А затем... Затем я вошел в зал, вспомнил Мещерский. И там работало видео. Точнее, это было во втором зале. Там была подставка с видеодвойкой и рядом лежала целая стопка видеокассет.

Мещерский миновал и этот зал, заглянул в следующий и вот там-то... Зал тонул в полумраке. Все стены были заняты застекленными стендами и фрагментами гипсовых и гранитных барельефов. Странные фантастические фигуры смотрели на него из сумрака. А в воздухе витал какой-то едва уловимый аромат — терпкий, душный. В дальнем конце зала был освещен только один стенд. Мещерский приблизился и увидел на нем золотые украшения: браслет, кольца, закрученные спиралью, цветок из золота, инкрустированный бирюзой. Вещи были грубыми и очень древними. В бликах электрического света золото выглядело тусклым, словно тысячи лет пролежало в земле.

А когда Мещерский вернулся во второй зал...

Сейчас у себя в кабинете Сергей вспоминал, что он увидел и что почувствовал, увидев это. Телевизор по-прежнему работал. И рядом на подставке по-прежнему лежала стопка видеокассет без чехлов. На экране демонстрировался безжизненный, почти марсианский пейзаж: сожженная солнцем буро-красная пустыня, выкрошенные ветром обломки скал. Словно гнилые зубы. Вот подул ветер, собрал облачко песчаной пыли и закрутил ее крохотным смерчем. Затем по экрану зарябили помехи, как бывает при окончании одной записи.

Мещерский хотел было уже уходить, как запись неожиданно возобновилась. Но кадры пошли уже иные: из сумрака крупным планом выступило белое пятно. Человеческое лицо. Мещерский замер. Лицо незнакомца было обезображено, искажено мукой и болью. Из разбитых губ по подбородку сочилась кровь. Нос тоже был разбит, точно несчастный получил страшный удар прикладом, подкованным каблуком, палкой, раздробившей ему носовой хрящ.

Человек стонал и скулил, но стоны были невнятны, слов невозможно было разобрать. Потом он вдруг судорожно задергался и дико закричал. Камера дрогнула и быстро отъехала в сторону. Темнота. Мещерский приник к экрану. Того, кто снимал, не было видно. Он слышал лишь чье-то едва различимое дыхание, записавшееся через микрофон. Да чьи-то тяжелые неторопливые шаги. Камера снова вернулась — крупным планом на лицо избитого незнакомца. Он, видимо, либо сидел, либо стоял на коленях. Глаза его вдруг расширились от ужаса — камера заметалась, словно тот, кто держал ее в одной руке, что-то делал — то ли нагибался, то ли...

Мещерский видел кусок стены, лампочку. Изображение выровнялось. И на Мещерского снова глянуло искаженное ужасом лицо незнакомца. Теперь он словно видел перед собой нечто жуткое, жуткое до боли, до судорог.

Какой вопль! Хоть и приглушенный некачественной или намеренно пониженной записью, но... Мещерского прошиб холодный пот. И — глухой хлопок. Голова незнакомца неестественно дернулась — дернулось и изображение: снова в мгновенном калейдоскопе фрагмент стены, лампочка, пол, чьи-то ноги, обутые в ботинки, залитый чем-то черным пол, потом... На кадре был пол, покрытый линолеумом. А из звуков слышны были глухие удар, хруст и — запись оборвалась. По экрану замельтешили трескучие помехи. Мещерский попятился к двери.

Сейчас, утром, прокручивая все это в памяти снова и снова, как нескончаемое кино, он казнил себя нещадно: да, повел себя безобразно, как последний кретин и паникер. Он вспомнил лица сокурсников, когда он, ворвавшись в вестибюль, не помня себя от испуга и волнения, начал кричать, чтобы немедленно вызывали милицию, что он только что видел убийство...

Был форменный переполох — прибежала охрана здания, сотрудники института и музея. Кто-то кинулся было звонить заместителю директора, только что отбывшему вместе с почтенным юбиляром на банкет. Мещерский помнил растерянного Кравченко, встревоженного, недоумевающего Ворона, своих бывших однокашников — они окружили его. «Да что случилось? Ты что, белены объелся? Что стряслось? Да где ты это видел? Здесь, сейчас?! Не может быть!» И вся эта неразбериха продолжалась — сколько? В подобные моменты времени не замечаешь. Мещерский объяснял, кричал до хрипоты, потащил всех — приятелей, охрану, сотрудников института в зал. Прошло, наверное, не более пяти минут, но...