Читаем Вранье полностью

– Да, у них там не то что у нас. Я б уж там миллионером был. Мне друг рассказывал. Он у одного работал, три гвоздя прибил – триста долларов. Во! Там платят…

И он включил дрель. По стене поползла маленькая трещинка.

Гарин быстро глянул на Шуру и закатил глаза:

– М-да…. Гвозди, я думаю, там по-другому прибивают.

Из соседней комнаты вышла Маргарита. Посмотрела на стену:

– Уют наводим. Свет сегодня дадут или как?

Электрик неприязненно глянул в ее сторону.

Маргарита обратилась к Гарину:

– Что сидеть тут без дела?

– А что, тебе плохо? – Он благодушно улыбался. – Вот в Америке.

– Я уже слышала, что в Америке. Короче, я пошла. Завтра я в Тель-Авиве, имей в виду. Дом принимаю.

Шуру она не замечала. После неудачной морской прогулки в их отношениях появилась натянутость. Общались только по необходимости, подчеркнуто вежливо, и Шуру эта ситуация тяготила. Зазвонил телефон, все изумленно уставились на аппарат, но никто трубку не снимал. Электрик обрадовался:

– Чудеса! Электричество, что ли, дали?

Гарин посмотрел на него долгим взглядом:

– Кто дал?

Электрик пожал плечами:

– Может, оно и сломано не было…

– Может, и не было. – В Мишином голосе слышались угрожающие нотки. – Короче, можешь быть свободен.

– А деньги?

– Какие деньги? У нас не Америка. Сам знаешь.

Когда Шура открывал дверь в подъезд, его окликнули. На декоративном каменном поребрике сидела Маргарита. Рядом с ней на земле лежала коробка с пиццей «Домино».

Она улыбалась:

– В гости пригласишь?

Ели молча. Пицца была холодная и невкусная, но Шура из вежливости брал один кусок за другим. Мозг напряженно работал. Очень хотелось вспомнить какую-нибудь смешную мелочь, но, как назло, ничего смешного на ум не приходило.

– Ты меня прости, Шурик. Трудно мне, вот я иногда не выдерживаю.

Он опешил от такой искренности, на которую сам не был способен. Сказал браво:

– А кому сейчас легко?

Женщина посмотрела на него удивленно, и он совсем смутился. Маргарита огляделась:

– С мягкой мебелью у тебя плоховато…

– Да, у тебя тоже, по-моему, не очень.

Они переглянулись и рассмеялись. Отсмеявшись, Рита сказала:

– Можно я на твою лежанку заберусь? Ножки устали. – И она погладила уставшие ножки. – Шурик, а чего ты о себе никогда не рассказываешь?

Шура нарочито удивился.

Она рассмеялась:

– Да ладно тебе. Давай колись!

– А чего колоться?.. Даже не знаю.

– Ну, о сыне своем расскажи. Какой он у тебя?

– Ой, дурной. Никого не слушает. В Строгановку поступил.

Рита всплеснула руками:

– Ничего себе дурной! Моя сестра тоже поступала. Не поступила. Тогда, знаешь, говорили, пятый пункт, все такое. Сейчас не знаю, смотрят на это.

– А у Гришки с этим все в порядке. У него мама русская.

Рита понимающе кивнула:

– Повезло парню. Я этот район люблю, где Строгановка, МАИ. Мы туда гулять ездили. Я на Динамо жила, знаешь?

– Как не знать! А я на Аэропорте.

Они наперебой перечисляли знакомые места. Рита ходила на каток в ЦСКА, а Шура там в футбол играл. А в парке на каркасах жил сумасшедший Герман, которым детей пугали. Жил он там, казалось, всегда, еще когда бабушки и дедушки были маленькими, а может, и до сих пор живет. Только уже не так популярен: у нынешнего поколения свои герои. И еще Маргариту в Шурину школу хотели отдать. Но ее не приняли. Сказали, не по району. В итоге она училась в ужасной дворовой школе, о которой даже и вспомнить нечего. А потом в ИНЯЗ поступила. На французское отделение. Почему французский, кому он нужен? Бабушка так хотела. Вот теперь сидит тут и пишет о прославленных пенсионерах.

– Думаешь, если бы ты китайский учила, здесь бы не сидела?

– Я бы, Шурик, всегда сидела в одном месте, и имя его жопа. Планида у меня такая…

Шура хотел возразить, но понял, что не этого она ждет, и решил промолчать.

– Знаешь, зачем я сюда приехала?

– Нет.

Кабы он знал, зачем сам сюда приехал. Но Маргарита смотрела куда-то вдаль, в проем двери, и ответа не ждала.

– Я думала, я тут женщиной стану.

Шура смутился. Трудно было предположить, что она до сих пор не стала женщиной. Хотя всякое бывает.

Рита приехала в Израиль в девяносто четвертом. Приехала одна. Никто из домашних и слышать об этом не хотел, но она даже рада была. Она ехала меняться, а для этого ей свидетели не нужны. Уже измененная, она собиралась предъявить всем результат, но это было не главное. Главное – измениться. Израиль ее ошеломил. С самого начала с ней стали происходить невероятные вещи, и она без всяких усилий почувствовала себя женщиной, и не простой, а булгаковской Маргаритой.

– Я ведь толком замужем не была.

– А не толком?

– А не толком была. Жила с мужиком пять лет на съемной квартире и все ждала чего-то. А знаешь, почему на съемной? Потому что мои меня не пустили, а у него вообще ничего не было.

Маргарита разволновалась не на шутку, и надо было как-то ослабить накал, но что-то Шуру зацепило в ее рассказе, и два противоположных желания боролись в нем: немедленно прекратить этот стриптиз, который утомлял, и в то же время узнать что-то важное, что непременно откроется уже очень скоро.