Читаем Вперед, гвардия! полностью

— А вы знаете, лично я считаю, что вы дешево отделались, — сказал подполковник медицинской службы.

Норкин с ним встречался несколько раз в штабах флотилии и бригады, они при встречах приветствовали друг друга, но знакомы не были. Михаил знал лишь, что фамилия у него то ли Смоковницкий, то ли Смородинский. Ему не нравилось холеное, какое-то барское лицо врача. Не нравилась и его манера говорить: чуть шепелявя, процеживать слова сквозь зубы и старательно закруглять фразы, делая их обтекаемыми.

— После такого боя — и только один убитый! Прямо скажу — изумительно! — развивал врач свою мысль.

Захотелось оборвать этого благодушного философа, но сдержался. «Только один убитый». Разве мало? Ведь еще одного человека не стало, а все то, что он мог и должен был сделать при жизни, — легло на плечи других. А что значит этот один человек для своей семьи? У Степанова шестеро детей. Им этот один человек был дороже всех остальных. Его не заменят ни медаль, ни пенсия. Да и не в этом дело: может быть, жил бы сейчас Степанов, если бы не тот дурацкий походный ордер…

Все это хотелось высказать врачу, но в глубине каждого человека прячется дипломат. Норкин решил не портить взаимоотношений с врачом: что ни говорите, а от него сейчас много зависит. Он может раненых и в лучший госпиталь направить, и присмотреть там за ними, и в часть обратно вернуть в нужный момент.

— Доктор (опять дипломатический ход!), а как состояние раненых?

— И тут, представьте себе, все обстоит более или менее благополучно. У подавляющего большинства, я бы сказал, временная потеря боеспособности. В основном — пулевые и осколочные ранения в мягкие ткани конечностей и лишь у одного — проникающее в грудную полость. Он, если будут осложнения, в строй не вернется. Проникающие ранения характеризуются…

И слушать бы Михаилу пространнейшую лекцию о ранениях или испортить взаимоотношения с медицинским богом Северной группы, оборвав его, но в это время на берегу, около подошедших тральщиков, раздался крик:

— Не трожь! Разнесу, гады!

Подполковник медицинской службы замолчал, все посмотрели в ту сторону, откуда раздался крик. Там врассыпную метнулись белые халаты.

— Я на минуточку, доктор, — сказал, воспользовавшись моментом, Норкин и побежал.

Около катеров на носилках лежал матрос Кузнецов. Норкин знал, что он с бронекатеров Селиванова, но не любил его за немного фатовской вид: тонкую стрелку усов, чуб, свисающий на лоб из-под заломленной на самую макушку бескозырки. Что еще мог он сказать о Кузнецове? Хороший моторист и превеликий бабник.

— Только сунься, сульфидинная гнида, клочка не оставлю! — кричал Кузнецов, потрясая над головой противотанковой гранатой. В голосе — ярость, бессильная ярость.

От катеров бегут матросы.

— В чем дело? — спрашивает Норкин, схватив за халат одного из санитаров.

— Шалый, вот что! Бескозырку ему подавай! — отвечает санитар.

— Кузнецов, дай гранату, — спокойно и чуть ласково говорит Норкин.

Кузнецов словно подломился: глаза потухли, в них появилась усталость.

— Возьмите, — и граната уже в руках Норкина. — Товарищ комдив, прикажите найти бескозырку… Какой же я матрос, если ее здесь брошу? — В голосе Кузнецова мольба и надежда, вера в то, что теперь его поймут.

— Где она? — спрашивает Норкин, невольно проникаясь уважением к парню, который в трудный для себя час думает не о своих искалеченных ногах, а требует то, что он заслужил в прошлых боях: бескозырку с гвардейской ленточкой.

— Там… В кубрике. Когда выносили, упала… Норкин посмотрел на окруживших их матросов, словно отыскивая того, кто может сбегать за ней. На серьезных лицах матросов — одобрение. Никто не шутит, не высмеивает Кузнецова.

— Ее уже ищут, — говорит кто-то.

И Норкин, и врач Смоковницкий-Смородинский, я другие терпеливо ждут. Наконец, с катера прыгает матрос.

— Она? — спрашивает он, наклоняясь над Кузнецовым.

Тот рассматривает измятую бескозырку, прижимает ее к груди, благодарно кивает головой и говорит:

— Теперь несите… Нам хоть к черту на рога, була бы там горилка да видьмы найкращие! — Усмешка кривит его губы.

Санитары уносят Кузнецова.

— Скорей поправляйся, Кузнецов! — кричит Норкин вслед. — Для тебя всегда место на катерах найдется!

Сказано от чистого сердца. За эти несколько минут Норкин понял Кузнецова лучше, чем за все предыдущие месяцы. Он верил, что человек, так дорожащий своей бескозыркой, его боевой спутницей, скорее умрет, чем опозорит честь дивизиона.

— Спасибо, товарищ комдив… Обязательно! — доносится из темноты дрожащий от волнения голос.

И вдруг подполковник, которого Норкин считал человеком черствым, крикнул:

— Анна Павловна! Анна Павловна! Да где вы там запропастились?!

— Я здесь, Евгений Александрович, — несколько обиженно ответила врач, стоявшая рядом с подполковником.

— Надо сразу отвечать!

— Да вы мне рта раскрыть не дали.

— Достаточно! Я вас, Анна Павловна, очень прошу проследить за этим матросом. Уложить его на катер и в первую очередь на операционный стол. Я сам им займусь!.. И вообще — гвардейцев ко мне!

— Спасибо, товарищ подполковник, — начал Норкин, но врач перебил его: