Читаем Возвращение в будущее полностью

Терпимость в настоящее время — это скомпрометированная добродетель, возможно, в связи с тем, что она принадлежит к тем человеческим качествам, которые наиболее трудно проявлять постоянно и неизменно. Эта добродетель стала превратно истолковываться и воспринимается теперь как нечто негативное; дело в том, что ее уподобляют слепому подчинению злу и страданию со стороны тех, кто находится под безжалостным гнетом и смирился со своей злой судьбой. На самом же деле эта добродетель позволяет человеку пользоваться всеми этическими ценностями, которые обрело человечество в ходе исторического развития, она дает мужество свернуть с той дороги, которая ведет к ложной цели. Терпимость позволяет человечеству начать все с начала, пережив крушение своих надежд, мобилизует усилия по решению тех задач, которые оно само ставит перед собой и которые после многочисленных попыток все еще кажутся ему неразрешимыми. Естественно, что люди, пережившие ад этой мировой войны, могут сомневаться в существовании такой добродетели, как терпимость, многие даже и мысли не допускают о какой-то там терпимости. Об этом же свидетельствует опыт Первой мировой войны. Вот почему я считаю, что мы все, кому предстоит поднимать города и деревни из руин, восстанавливать телесное и душевное здоровье наших соотечественников, сломленных голодом и страданиями, опекать травмированных детей, в гораздо большей степени должны опираться на усилия ученых, нежели на усилия политиков и представителей власти. Мне трудно предсказать, какие организационные формы примет взаимное сотрудничество независимых наций после войны, но совершенно очевидно, что это должны быть органы общей ответственности, обеспечивающие также экономическое и научное сотрудничество, — с полномочиями, гораздо большими, нежели те, коими обладали различные эксперты в правительствах разных стран.

Все сказанное выше в значительной степени связано с проблемой Германии. Не стоит забывать, что существует принципиальное различие между немецким и другими народами Европы. Мы все с трудом понимаем немцев, а немцы с трудом понимают всех остальных людей, кроме самих себя; существует не степень различия, а фундаментальное различие между немцами и другими народами, обусловленное разным историческим прошлым. Какая-то часть немецкого народа, обладающая более свободным и восприимчивым умом по сравнению с основной массой, сумела приобщиться к просвещению, как и другие народы (получить научные сведения в предвоенной Германии трудности не представляло, беда лишь в том, что истолковывались они, так сказать, на особый лад); эти люди с любопытством взирали на образ мыслей и действия других европейских народов; считая себя членами европейского культурного сообщества, они стремились поступать как его представители. Но этот слой немецкого народа очень тонок, в сущности, его можно сравнить со сливками в кувшине с молоком. Бльшая часть немецкого народа оказывается вне этой интеллектуальной сферы, точнее было бы сказать, была поставлена вне этой сферы. А когда основная масса немцев обратила свой взор на окружающий мир, то лишь для того, чтобы совершить хищнический поход в неведомое, в мир за пределами Германии.

В свое время немецкие ученые внесли значительный вклад в просвещение, тем не менее ныне немецкие университеты дошли до того, что стали привечать таких господ, как Трейчке и Бансе,[73] и всю шайку деятелей, которые окопались там в последние десятилетия, после того как талантливые ученые были объявлены вне закона, изгнаны из страны, обречены на нищету или заключены в концентрационные лагеря. Немецкий поэт Фридрих Шиллер, который был глашатаем свободы, выразил на немецкой языке протест против всех форм тирании, против политического и духовного гнета; его величие признают и в самой Германии, но основная масса немецкого народа осталась глухой к его призывам и чуждой его мятежному духу. Дело в том, что в Германии отсутствует почва для такого рода идей, они не находят отклика у широких слоев населения. И неудивительно, ведь представители немецкой дипломатии, дворянства, немецкие офицеры общаются на равных с представителями тех же слоев в других европейских государствах, но в то же время проявляют высокомерие по отношению к простым людям в своей собственной стране, что совершенно невозможно увидеть в других частях Европы, — там это было бы безоговорочно сочтено грубостью и вульгарностью. Во времена моей юности нам, девушкам, было трудно понять своих ровесниц из Германии: стоило какой-то из них влюбиться в молодого человека, как она начинала болтать о своих возвышенных чувствах и мечтах быть завоеванной и покоренной рыцарем-избранником (на самом же деле у всех у них были свои приемчики, разные штучки-дрючки для того, чтобы приручить и окрутить своего героя). Кроме того, избранником немецкой девушки мог быть только молодой человек в военной форме, мужественный и храбрый, способный на поединки, а если на лице его были шрамы, то в их глазах это делало его еще более привлекательным.