Читаем Возвращение в будущее полностью

Да, именно этот образ вполне отражает сущность французской души, и, конечно же, невозможно сохранить нейтралитет, думая о борьбе Франции не на жизнь, а на смерть с этим убогим саксонским духом, который стремится заставить человечество напялить на себя каски и броню и с гротескными, механическими ужимками маршировать под барабанный бой.

Дело в том, что французская душа испокон века стремилась сеять зерно. В европейской истории душа французского народа всегда представала в качестве доброй сказочной феи, крестной матери скотоводства, которая царила среди лугов и полей, среди коз и овец, и сколь же ужасна участь человечества, если крестная мать лугов и овечек окажется обреченной на гибель».

Вот что писала я осенью 1918 года в своей рецензии на шведскую книгу «Душа Франции», ее автор Марика Стиернстедт. Мне кажется, трудно более точно определить сущность немецкого духа, нежели это было сформулировано мной, хотя я никак не могла предположить, что через 25 лет щупальца этого спрута вновь обовьются вокруг всей Европы и дотянутся до моей родины. А французская душа — Господи, спаси ее и помилуй! Мое предчувствие в отношении будущего заключается в том, что немецкий народ не может отказаться от милитаризма. По крайней мере, он никогда не сделает этого добровольно.

Время могущества и процветания Гогенцоллернов миновало, последний немецкий кайзер из этого блистательного дома смог совершить лишь блистательный уход. И все мы, кому была знакома Германия перед началом Первой мировой войны, с нескрываемым удивлением взирали на отчасти даже трогательное восхищение, с которым средний немец относился к своему императору, испытывая перед ним почти священный трепет, что, по всеобщему мнению, выглядело во многом комичным, если сравнить личность Вильгельма II с личностью предшествующих императоров. Канули в небытие все эти маленькие царьки, княжеские дома, все эти великолепные мундиры, которые наполняли чувством восхищения сердца, ласкали взор представителей низших и высших слоев немецкого среднего класса всякий раз, когда кому-либо из них удавалось хотя бы мимолетно приобщиться к придворной жизни и военным парадам. Я помню, мне довелось встретиться с отставным немецким военным, видимо инвалидом, по крайней мере, он казался очень нервным. Он был нашим гидом в одном из небольших замков в Нимфенбурге[68] весной 1925 года. Все то время, пока он сопровождал нас по этому замку (с нами была тогда и моя мать), по комнатам, украшенным разными золотыми украшениями в стиле рококо, он с упоением разглагольствовал о величии баварского королевского дома, к которому он явно относился с почти священным трепетом, совершенно игнорируя поступки кайзера и тот факт, что несчастные Виттельбахи[69] столетиями страдали наследственным слабоумием. «Мы, немцы, не можем жить без господ, без тех, на кого мы смотрим снизу вверх», — промолвил наш гид со слезами на глазах. Мы с моей матерью, пробормотав несколько слов сочувствия, постарались как можно скорее распрощаться с этим гидом, весьма смущенные тем, что нам, людям со скандинавским менталитетом, довелось стать свидетелями Gefьhls-Exhibitionismus — откровенного проявления верноподданнических чувств. Мой сын Андерс, которому было тогда двенадцать лет, постарался спрятаться за моими юбками, пунцовый, как рак, от стыда.