Читаем Возвращение (СИ) полностью

— Не знаю, Илюша. Никто другой его не боится, ни мать его, вдовая царица, ни брат, ни царица Марина. Не видят они, что ли? Истерман, ближники Фёдоровы... всем, как глаза застит! А мне страшно рядом с ним! Словно змея вокруг запястья обвилась, не так пальцем шевельнешь — вопьется.

— Как же ты замуж за него идти хочешь?

— Я и не хочу. Но сказать такое батюшке? Не насмелюсь.

— Значит, никто другой не боится...

— Кажется мне, Илюша, что Фёдор тебя к себе приблизить пожелает. Отца в палаты царские позвали, матушка при вдовой царице, ну и ты. При Фёдоре. Выгодно, правда же?

И столько тоски было в ее голосе, столько боли...

— Не хочу я, — буркнул Илья. — Не хочу.

— Свою зазнобу чаще видеть будешь.

— Не буду.

— Так и не скажешь, кто она?

— Прости, Устя. Не скажу.

— А вдруг ее супруг порчу навел? Отдал ведьме твой волос, или еще что — она и спроворила?

— Когда б он заподозрил, не жить мне, — ляпнул Илья. — Казнят. — И осекся.

Устя смотрела на него с таким ужасом.

— Илюша...

Не была она дурой.

Измена казнью не карается. Вира — безусловно. Телесное наказание, когда супруг попросит о том. Но не слишком тяжелое. Да, выпороть могут, но не до смерти. Илью бы точно до смерти не пороли.

Неверную супругу могли сослать в монастырь или прядильный дом. *

*- см. Калининский дом в Петербурге, 1720 гг. Но подобные учреждения существовали и ДО того. Прим. авт.

Илье могли устроить церковное покаяние. Могли оженить или запретить разводиться с супругой. Но смертью карали только в одном случае.

И прелюбодея, и изменницу.

Если только...

— Это не Марина? Скажи мне, скажи, что я ошиблась!

Голос Устиньи был почти умоляющим. Почти безжизненным.

Илья вздохнул.

— Устя....

— Нет, пожалуйста, нет...

И столько отчаяния было в серых глазах, столько ужаса, что Илья не выдержал — вспылил. Да что ж такое?! Можно подумать, он сам на виселицу поднялся, сам себе петлю на шею надел?! Чего она смотрит-то так?!

— Устя, ты чего?! Обезумела, что ли?

— Илюша... правда это?

Илья глаза опустил.

Правда.

Даже и не подумалось ничего. Раньше бы ему и в голову не пришло с сестрой о таком разговаривать. Устя же... Тихая, спокойная, скромная...

А сейчас говорит, как с ровней. Что-то в нем сдвинулось, поменялось после аркана.

— Правда, сестрица.

— Ты ее... любишь?

И снова — непонятное что-то. Еще месяцем раньше Илья бы кого хочешь в своей любви заверял. Горло бы за нее перегрыз. А сегодня что?

— Не знаю, Устя. Это как огонь. Черный, прекрасный... и меня к нему тянет. Неудержимо.

Устя невольно руку опустила, груди коснулась.

Неужто?

Черный огонек там горел, ровно и уверенно. Никуда не делся.

— Илюша... казнят. И ее, и тебя, смертью мучительной.

А в памяти — как Семушка умирал.

Глаза его отчаянные, кровь на губе запеклась...

Прости, царица. Не виноватый я, и ты не виноватая... прости.

И ее голос ответный, сорванный от слез... они весь день текли, не унимались.

И ты прости, Семушка. Меня казнить хотят, ты жертва невинная. Помолись за меня у престола Господня...

И стражи рядом. Всё они понимают, глаза отводят, в землю глядят. А сделать-то ничего и не могут. Самим на кол или на крест неохота. Страшно...

Как за двадцать лет страну в такой страх повергнуть? Чтобы дышать нельзя было, чтобы охватывало тебя липкое, черное... Фёдор справился.

Только Устя невиновна была, а вот Илюша...

— Может, в имение тебе уехать?

— Батюшка не отпустит.

Устя задумалась.

— Илюша, когда тебе на службу надобно?

— Завтра.

— Вот завтра вы и увидитесь, наверное?

Илья подумал о Марине.

О руках ее ласковых, о губах огненных, глазах бездонных...

И словно по хребту перышком прошлись, был бы собакой, так шерсть бы дыбом встала. Аж штаны натянулись, хорошо, рубаха длинная, срам прикрывает.

— Д-да...

Устя только головой качнула.

— Илюшенька, ты скажи ей, что жениться отец требует.

— Ты в своем ли уме, Устя?

— Скажи. И погляди, что она тебе отвечать будет. Я ж тебя не прошу расставаться с ней, обиженная женщина — что хочешь сделает. Просто скажи, что тебя оженить хотят.

— А как спросит — на ком?

— Ты ту невесту в жизни не видывал. Скажи — будет сговор скоро. Можешь? Имен не называй...

— Ты что, Устя? Ты о чем говоришь?

— О том, что разгневанная женщина много чего сделать может. Коли решит, что обидели ее, так и вдвойне. А за что тебе мстить? Батюшка все решил, ты и думать о таком не задумывался.

— И то верно. Думаешь сказать надобно?

— Обязательно. А как не скажешь, да она стороной узнает... отца в палаты пригласили. Скажет он слово не там или не так, мигом дойдет до чужих ушей.

Илья даже побледнел.

— Не думал я о таком-то, сестрица.

— Так подумай.

— Подумаю. И скажу.

* * *

— Как — живая?!

Полетело в стену зеркало, за ним шкатулка. Впрочем, человека в длинном темном плаще, с накинутым капюшоном, гнев собеседника не испугал.

— Живая. Я за подворьем следил, там холопка померла, а боярышня жива-живехонька.

— Я же... ах ты, дрянь! Это та девка... она мне чужую кровь продала, не иначе!

— Надо было о том раньше подумать.

В стену еще и чернильница полетела. Потом гнев утих.

— И пусть! Холопок много! Не жалко! Только вот кровь боярышни...

— Неуж никого еще продажного не найдется?