Читаем Возвращение (СИ) полностью

— Он ей в любви признался, Алеша. А Устя, умничка наша, сказала, что ничего ей не надобно, только бы Фёдора узнать получше. Долг ее родителям повиноваться, да жить ей не с долгом придется, с человеком.

— Умна у нас дочка.

— Ей, Алешенька, весь ум и достался, что на двоих отмерен был. Знаешь, что Ксюха ей сегодня высказала? Мол, Устя только о себе думает! Могла бы и сестру в палаты взять. Подслушивала она, да всего не поняла. А как Устя ей ответила, что вместе они поедут, так Аксинья с цепи сорвалась, и поносные речи на государя нашего говорила.

— Ты в уме ли, Дуняша?

— Я в уме. А вот Аксинью я в палаты не возьму. Злоба ее точит, зависть к сестре. Ляпнет что — вреда не оберемся.

— Я из нее дурь-то повыбью, — встопорщил короткую бороду боярин. Длинная у него отрастала, да получалась навроде козлиной. Приходилось стричь ее так, чтобы шею до середины закрывала. Тогда она и вид имела.

— Повыбей, муженек. Каша березовая ей только в пользу пойдет. А только и брать я ее пока побаиваюсь. Дури в ней много... ляпнет чего — и стыда не оберемся, и горя.

— Справимся, Дуняша. А с Устей ты тоже поговори. Когда удастся ее брак с царевичем, то честью великой для нашего рода будет.

Боярыня кивнула.

— Поговорю. Позднее. Как она в себя придет, так и поговорю.

Боярин кивнул — и отправился на задний двор.

Аксинья, говорите?

* * *

Когда позади осталось не то три, не то четыре улицы, Фёдор придержал коня. Подозвал к себе Истермана.

— Руди, тебе сегодня повезло.

— Знаю, Теодор.

— Никогда так впредь не делай.

— Мин жель, когда б я не для тебя старался...

Руди уже почти успокоился.

Устинья жива, Фёдору она ничего не рассказала, да и что она знать-то могла? Правильно, ничего!

Вот ничего Руди и не будет. На первый раз.

Наверное.

— Знаю. Потому и не гоню от себя. Но еще раз случится — не помилую.

Руди согласно кивнул.

— Твой приказ — закон, государь.

— Вот и не забывай о том, — бросил Фёдор.

— Когда позволит царевич слово молвить...

Про Михайлу все забыли, а вот он в стороне от событий не остался.

И попросту расспросил холопов! С собой Илья никого не взял, ну так боярыня позаботилась, нужный слушок пустила.

— Позволю? — заинтересовался Фёдор.

— Устинья Алексеевна от татей сбежала, когда на них медведь напал. Поняла, что другого случая не будет, и в лес кинулась.

— Так.

— Вышла к Ладоге, а потом и к городу. В пригороде остановилась у одной семьи, весточку домой послала, чтобы по городу в обтрепках не идти, не позориться.

— Разумно, — согласился Истерман.

— Царевич, не вели казнить, а только отправил бы ты ей ее потерю? Небогаты Заболоцкие, а иголки тонкие, шелк да стеклярус иноземные, я чай, денег стоят немалых?

Фёдор согласно кивнул Михайле.

— Ты предложил — тебе и выполнять. Денег дам. Сходи в торговые ряды, купи потребное, да и отвези боярышне.

— А...

— А ее потерю мне отдай. Ни к чему мне, чтобы она на Руди гневалась.

— Неуж не догадывается она?

— Не твоего ума то дело, — рыкнул Фёдор.

Михайла хлюпнул носом, утер слезу, скатившуюся из глаза.

— Прости, государь. Язык болтливый...

— Не догадывается, — снизошел до ответа Фёдор. — Со мной она ни о чем таком не говорила.

Михайла подумал, что это как раз говорит об уме Устиньи. А что там Фёдор...

Да любая ворона на заборе — и то его умнее. Но промолчал.

Сказано — купить?

Съездит, и купит. А может, и с боярышней парой слов перемолвится?

— Государь, не хочешь ли боярышне грамотку какую написать? А я б и передал?

— Молодец. Напишу, — кивнул Фёдор. И пришпорил коня.

Руди смерил Михайлу подозрительным взглядом, получил в ответ невинную улыбку, и успокоился. А зря.

Михайла просто не собирался тратить силы на живой труп. Он Истермана приговорил, осталось только убить. Так-то...

* * *

— Тятенька! Пожалей!!! Нееееет!!!

Вопли неслись над двором.

Боярин наблюдал за тем, как неразумную дочь порют плеткой. И не спешил останавливать порку.

Не работает голова?

Так мы ума через заднее место вгоним!

И побольше, побольше...

— Будешь еще сестре завидовать? Будешь поганым языком мести, как помелом?

— Не бууууудуууу!

Вопли плавно переходили в вой. Но если бы боярин, который таки смиловался, и махнул рукой холопам, заглянул в мысли своей дочери...

Он бы ее и убил там же.

Потому как в них царила самая черная ненависть.

И зависть.

Почему, ПОЧЕМУ?

Почему Устинья краше, почему умнее, почему так разговаривает свободно, почему царевич на ней жениться готов, а Михайла молчит... ПОЧЕМУУУУУ?!

Ответа не было.

А ненависть была. Росла, ширилась, заливала чернотой сознание Аксиньи. Требовала отмщения.

Рано или поздно гнойник прорвется.

* * *

— Огорчил ты меня, Руди! Так уж огорчил...

Царица Любава картинно за виски взялась, даже слезинка в уголке глаза блеснула. Только вот этому мужчине все равно было, хоть ты слезами улейся. Слишком хорошо он эту женщину знал.

— Любавушка, а может, и не напрасно все было.

— Как же — не напрасно? Так бы натешился Феденька, да и позабыл ее, как страшный сон! А сейчас что?

— А сейчас ты матушку ее, боярыню, к себе пригласишь, она и дочь с собой возьмет. Слово за слово, а там и способ найдется. Разделаешься ты с этой девкой, не соперница она тебе.