Пение удивительной пташки вызвало в каждом из нас приступ ностальгии. Никто не произнес ни слова. Тоска по дому сжала наши сердца.

Мы были голодны, но даже и мысли не возникло убить это маленькое пернатое создание. Оно казалось таким же божественным, как и та птица, которая прилетела когда-то к Ною в его ковчег. Взяв немного крошек от последних сухарей, мы вышли ее покормить. Маленькое щебечущее создание весело приплясывало на снежном насте, очевидно, так же радуясь нам, как и мы ей. Я смотрел на птичку с восторгом. Наконец мы вернулись к жизни! Мы ощущали прилив энергии. И когда пуночка в конце концов вспорхнула и полетела к дому, наши души воскресли, глаза последовали за ней, мы наблюдали за ее полетом с горячо бьющимися сердцами, словно она была добрым знамением.

Полуодетые, мы вылезли из палатки, чтобы испить воздуха, заряженного взмахами крыльев доброго вестника. Наш мир одиночества стал теперь землей вдохновения. Нервы звенели. Мышцы налились силой для работы. Беспорядок в голове улетучился вместе с туманом в воздухе. Границы новых горизонтов были для нас открыты.

Обратно на землю и обратно к жизни – разбуженные крылатым предвестником. Фото и подпись Ф. Кука. Источник: Cook F., 1912, p. 194, 278, 286, 278, 332, 244, 282, 88, 206, 370

Солнце плыло на юге. Птица улетела на юг. Под солнцем лежала земля, и мы быстрым темпом двигались к ней. Собаки с поднятыми ушами и задранными хвостами скулили, жалуясь на скорость, но лед с приближением к берегу становился все более тяжелым для движения. Наконец мы ступили на землю. Вместо затвердевших плавучих напластований замерзшей воды, которые так долго служили нам ненадежной опорой, перед нами расстилалось большое пространство земли, свободной от снега, с настоящими кручами из кристаллов песка в отдалении. Это была подлинная земля, к которой мы прикоснулись впервые за многие долгие месяцы.

Рядом не было ни камушка, ни травинки, ни какого-то другого признака живой природы. Но это была земля, мать-земля. Мы присели. Собаки скребли когтями почву. Нас охватил восторг детей, копающихся в песке на берегу. Мы вернулись на землю, и птичья песня еще звенела у нас в ушах, а где поют птицы, должна быть жизнь. Как трепетали наши сердца!

<p>4. Медведь во спасение</p>

Но что за пейзаж! К северу простиралась дробящаяся масса пакового льда. Во всех остальных направлениях над морским льдом сквозь тонкие облака подвижного морозного тумана и под ними виднелась земля. Здесь нам предстояло налаживать свою жизнь. Какая же безрадостная картина! Продвигаясь вперед, мы изучали бесплодную землю и увидели несколько скал, которые даже с южной стороны не были покрыты хотя бы черными лишайниками. Не обнаружив ни одного возможного источника пищи, мы вернулись к палатке глубоко разочарованные. Когда мы присели на нарты, чтобы обсудить перспективы, на запачканный снег опустилась маленькая птичка – возможно, та же, что и раньше. И опять вид этого маленького комочка вознес нас на вершину блаженства.

Интересно, бывало ли когда-нибудь такое, чтобы столь мрачный остров посреди безжизненной пустыни мог показаться кому-то раем? Впрочем, очарование длилось недолго, как и все хорошее в этой экспедиции.

Следующий день выдался облачным и холодным. Горизонт не был достаточно ясным, поэтому выбрать определенное направление не удалось – но идти куда-то все равно следовало. Необходимо было основательно отдохнуть, однако отдых означал голодание. Собаки понимали это так же хорошо, как и мы; они начинали выть, драться и принюхиваться, пытаясь уловить запах дичи и других прелестей твердой земли. Мы собрались и двинулись на юг по крайне неровному паковому льду, выброшенному на берег. Нарты, почти полностью освобожденные от груза, стали легкими, но собаки слишком ослабли, чтобы тянуть их. На самых трудных участках людям, подбадривая животных, приходилось толкать или тянуть нарты. Одна собака свалилась от усталости. Мы положили ее на нарты, чтобы дать отдохнуть, но она скончалась. Эскимосы, привычные к дикарскому образу жизни, лучше переносили голод. Теперь, обладая значительным запасом физических сил, они поднялись на более высокую ступень психического развития. А я скатился на более низкий животный уровень и уподобился собакам: моим самым заветным желанием стала еда, еда и еще раз еда.