Читаем Возвращение полностью

— Знаете, со мной произошла глупейшая история… — как автомат ответил Таавет и осекся: бессмысленно, просто глупо было бы начинать врать. Он уже готов был сказать, что ехал к Марре в гости, готов был сказать… Но неожиданно редактор, словно гид или переводчик, принялся объяснять, что родственники Таавета укатили куда-то на свадьбу и… Из охапки выпал цветок. Таавет нагнулся, чтобы поднять его, пальцы коснулись твердого, слегка влажного стебля гвоздики, и он заметил, что на одном чулке у Марре побежала дорожка, правда, маленькая, длиной всего в два пальца, так что никто другой этого порванного чулка, конечно, не заметит, и когда он сунул гвоздику к остальным цветам, Марре сказала, что, очевидно, вечером они еще встретятся.

— Непременно, — отозвался редактор. Репортер помахал им, когда они спускались по лестнице, Таавет подумал, что еще немного, и, возможно, впервые в жизни преодолев страх показаться смешным, он, в присутствии незнакомых людей, признался бы Марре в своих чувствах.

ПЯТАЯ ГЛАВА

— И так, выяснилось, что мне придется проторчать в этом городе еще и понедельник, — ворчливо произнес репортер, когда они стояли между колонн Дома культуры и смотрели на желтовато-оранжевое солнце.

— Да-да, — усмехнулся редактор, — вряд ли и Кюльванду удастся раньше завтрашнего вечера встретиться со своими родственниками, у них, поди, похмелье после свадьбы.

Сейчас он спросит про Марре, подумал Таавет, предчувствуя недоброе, эти два интригана только и ищут, как бы поддеть кого, и внезапно ему показалось, что картины, которые он видел в выставочном зале, не так уж и походили на картины Руммеля.

— Кстати, — через некоторое время сказал редактор, — выяснилось, что Кюльванд и Вярихейн старые знакомые.

— Да, — старательно, пожалуй, даже слишком старательно, принялся объяснять Таавет, — мы познакомились с ней осенью, в творческом лагере молодежи.

— Вероятно, именно там начался и маленький роман, — добродушно сострил репортер, однако Таавет усмотрел в его словах скрытую насмешку. Он был уверен, что этот человек тотчас начнет рассказывать, что у Таавета на одеяле лежал открытый на определенной странице молодежный журнал, и сейчас подыскивает подходящие язвительные слова, чтобы облечь в них свое утреннее наблюдение; он подумал: а что, если закатить репортеру оплеуху… — Не понимаю, почему на открытии выставки не предложили шампанского, в столице в последнее время вошло в обычай отмечать подобное мероприятие шампанским, — сказал репортер.

— Не беспокойтесь, шампанское будет и здесь, только чуть попозже, — улыбнулся редактор, словно скинув с себя напряжение. — Я думаю, что сегодня вам еще предстоит удовольствие принять участие во всех мероприятиях, которые жители нашего города, не жалея сил, проводят на благо культуры.

Главная улица, по которой они шли, была запружена людьми, здесь встречались и одинокие спешащие прохожие, и парочки, и молодожены, катившие импортные коляски с отечественными детьми, коляски были весьма импозантны: высокие, с окошками по бокам, детки внутри аккуратненькие, в шелковых одеяльцах и пене кружев; компания подростков с шумом расчищала себе путь к автобусной станции, однако вместо чемоданов у них были орущие транзисторные приемники и магнитофоны, из которых неслись музыка и пение, вызывая неодобрительные взгляды сидевших на скамейках под липами представителей среднего поколения, а также седовласой старости.

Теплый день ранней весны клонился к вечеру, воздух с каждой минутой становился прохладнее, небо — розовее; транзисторная полифония стала удаляться, послышались, приближаясь, звуки каннеле, и вскоре Таавет и его спутники увидели расположившегося на скамейке бородатого старика в овчинном полушубке, длинные тонкие пальцы старика, танцуя, перебирали струны каннеле, но озорные переливы, казалось, скользили мимо прохожих; создавалось странное впечатление, будто старик играет среди глухих: никто не останавливался, некоторые мельком взглядывали на него, шли дальше, морща нос и строя презрительные гримасы.