Читаем Возвращение полностью

И вот нынешним утром для Леопольда настало время взглянуть в глаза своим картинам. Уже поздно что-то подправить, изменить цветовую гамму, наложив слой прозрачной краски, добавить кое-какие нюансы. Да нет, не поздно… в запасе у него еще несколько часов, он успеет что-то сделать… любую картину можно шлифовать до бесконечности (придать ей запах пота или окончательно испортить), но когда-нибудь должен наступить предел, необходимо вовремя поставить точку, вчера вечером Леопольд решил: довольно. Картины завершены, вскоре он возьмет их под мышку и потащит в центр города на весеннюю выставку, чтобы представить на суд жюри. Избегая смотреть на свои творения, он подходит к табуретке, где лежат палитра, тюбики с красками и несколько кистей, берет одну из них и озабоченно смотрит на нее. Кисть облезла и скорее походит на маленькую щетку с длинной ручкой, затем Леопольд сортирует и остальные кисти, стоящие в литровой банке, лицо его становится еще более озабоченным.

У стены стоят рядом две картины, Леопольд садится перед ними, закуривает и думает о том, что в последние месяцы тратил почти все свое свободное от работы время на то, чтобы написать их. Ему хочется верить, что их возьмут на выставку, однако одного его желания недостаточно. Он ни в чем не уверен. Все внутри сжимается от леденящего страха, когда он думает о том, что, очевидно, это его лучшие работы.

Чтобы прогнать эти мысли, он берет с подоконника книжку о Максе Эрнсте и листает ее, он не видел творений Эрнста в оригинале, репродукции не передают чуда, да и есть ли оно в этих картинах, разгадать невозможно. Искусство складывается из огромного (бесчисленного?) количества произведений, среди них есть хорошие, и плохие, и такие, которые оставляют тебя равнодушным. Почему-то этих последних подавляющее большинство. Все в них красиво, гармонично, однако никакого переживания не возникает. Зато хорошая картина восхищает с первого мгновения, ты зачарованно любуешься целым, затем подмечаешь нюансы, цветовую гамму, ты околдован единством микромира, заключенного в этой картине, а затем тебя охватывает печаль. Вероятно, каждый уважающий себя художник испытывает грусть, стоя перед хорошей картиной; и хотя он себе в этом не признается, где-то в подсознании его волей-неволей начинает грызть зависть, хорошая зависть: почему он может, а я не могу; весь его творческий путь внезапно кажется ему бесплодным, и вот тут, подобно вспышке, его осеняет: погодите, я вам еще покажу! И вот, в порыве творческого запала, он спешит в ателье, ему не терпится взять в руки кисть, в голове проносятся фантастические идеи… Глядя же на плохую картину, испытываешь приятное чувство превосходства, порой негодуешь, когда она вызывает у публики непонятное оживление, порой сочувствуешь, как сочувствуют больному, увечному человеку, которому невозможно помочь.

Примерно так Леопольд воспринимал искусство несколько лет тому назад, но однажды художник Хельдур Ванамыйза, у которого он гостил летом, посоветовал: «Знаешь, съезди-ка ты в Эрмитаж и отыщи там картину не только прекрасную, но и такую, в которой заключено чудо».

Эта фраза стала преследовать его, он понял, что чудо это нечто почти неуловимое, личное для каждого и в то же время общее для всех, нечто такое, что выделяет одну картину из сотен других, и это уже не картина, а чудо. Он не был в Эрмитаже, не был и в Музее имени Пушкина в Москве, его любовь к искусству была еще слишком незрелой, он не умел в ту пору относиться к живописи с той серьезностью, с какой должен относиться к ней художник. Поначалу он ограничился изучением работ, экспонируемых на выставках в его городе. Он не знал, что наряду с этим существует и великая живопись. Хотя, пожалуй, было бы неправильно сказать «не знал», ведь он просмотрел целый ряд книг по искусству, выработал для себя систему «нравится — не нравится», определил своих любимцев и пришел к выводу, что есть большие мастера, творчество которых не представляет для него никакого интереса. Ведь тот, кто видит на почтовой открытке средиземноморский пейзаж, не может сказать, что побывал на Средиземноморье. Воздух, свет, ветер, звуки и, наконец, прикосновение рукой к воде — всего этого не было.