— Ты хочешь сказать, когда у него были запои, — жестко произнесла Нелла. — Во всяком случае, тогда он всегда звонил или посылал телеграмму. Думаю, что на этот раз он просто не захотел этого сделать, — с едва сдерживаемым гневом произнесла Нелла.

На следующее утро Нелла позвонила лучшему другу Рагнара:

— Послушай, Олав, скажи мне честно, может, у Рагнара завелась любовница?

Олав принялся крутить и мудрить, но Нелла объяснила, в чем дело, и Олав сказал, что, насколько ему известно, у Рагнара никогда любовницы не было. Странно, у моего мужа не было любовницы, подумала Нелла и неожиданно почувствовала, что от ее гнева и обиды не осталось и следа и что она ждет не дождется того момента, когда муж войдет в дверь. И тогда она поняла, что Рагнар уехал куда-то далеко, возможно, к своим друзьям в Новосибирск, или в Ереван, или на остров Сахалин, или… и вернется не скоро. Но она знала, что муж вернется, потому что не может жить без своей пишущей машинки, без своих рукописей, без своих коллег.

Прошла неделя. Однажды вечером Нелла сидела за письменным столом мужа. Выкурив подряд несколько сигарет, она ладонью смахнула пыль с машинки, заложила в нее лист бумаги и стала печатать: «Дорогой Рагнар. В нашей жизни было много сложного и противоречивого. Но для того, чтобы жить счастливо, нам надо стараться понять друг друга, считаться с особенностями наших характеров. За эти годы мы узнали наши недостатки, и, может быть, именно в том и состоит искусство совместной жизни, чтобы воспринимать эти недостатки как нечто естественное, относиться к ним с уважением и не пытаться во что бы то ни стало навязать друг другу свою волю. Мы должны быть снисходительнее именно в отношении того плохого, что есть в нас. Мы могли бы…» — Она хотела продолжить, но внезапно ей показалось невозможным написать Рагнару письмо, и, всхлипнув, она вытащила из машинки лист, разорвала его и бросила в мусорную корзину.

ПОСЛАНИЕ

В то засушливое лето Смердяков долгое время жил в Таллине. В его распоряжении была квартира, хозяева которой проводили свой отпуск на юге, и поэтому особых забот у меня с ним не было. Гостеприимство порой приятная, порой же весьма обременительная обязанность, в особенности когда летом тебе приходится почти ежедневно работать — по какому-то непонятному стечению обстоятельств республиканская осенняя художественная выставка должна была состояться в этом году уже в августе, и мне непременно хотелось представить на ней несколько новых картин. И, однако, полностью забросить старого друга я не мог и, насколько позволяло мне время, знакомил его с достопримечательностями родного города, с людьми, в их числе оказалось и несколько весьма приятных женщин. Смердяков был писателем из средней полосы России, славный во всех отношениях парень, впрочем, какой там парень — мужчина в расцвете лет, до пятидесятилетнего юбилея ему оставалось чуть-чуть, и его многочисленные добродетели венчала заслуживающая внимания слабость к женскому полу. Вы бы только видели, что с ним творится в присутствии миловидного создания: тотчас начинает сыпать остротами, лицо разглаживается, весь он напыживается, взгляд его вмиг раздевает женщину и начинает пожирать бедняжку. Гуляя по городу, он вдруг, словно громом пораженный, останавливается. «Нет, ты только погляди!» — глотая слюну, шепчет он прерывающимся голосом. И я смотрю, однако понимаю, что он видит гораздо больше меня — это взгляд ценителя, безошибочно определяющего ценность художественного произведения. Это профессиональный опыт, который приобретается лишь тогда, когда через руки эксперта проходит бесчисленное множество произведений искусства.

Итак, я старался заниматься им столько, сколько позволяло время, а порой и больше, присущие ему юмор и непосредственность делали приятными проведенные вместе часы. Казалось, даже фамилию придумал ему какой-то шутник; я представляю его: мой друг Смердяков, и вижу, как рты у всех растягиваются в улыбке.