Читаем Возвращение полностью

Судья Хейдельблум принял его в библиотеке. Сквозь открытые стеклянные двери в сад были видны газон и фруктовые деревья, и контраст между улицей и домом казался резким до пародии. За окном – зеленеющая распускающаяся жизнь, ароматы трав и пение птиц; внутри дома – темный дуб, кожа, камчатная ткань и старые книги. А также довольно резкий запах темно-зеленых сигар; одна из них и сейчас дымилась в гранатового цвета порфировой пепельнице, которая стояла перед Хейдельблумом на столе.

Мюнстеру показалось, что и внешне, и запахом они немного напоминают те тонкие сигары, которые курил комиссар.

Ему предложили сесть в кожаное кресло в классическом английском стиле, очевидно придвинутое к столу специально для этого случая, и когда Мюнстер в него опустился, то обнаружил, что лысый птичий череп старого судьи возвышается на полметра над его головой.

Разумеется, неслучайно.

– Спасибо за то, что согласились принять меня и позволили задать вам несколько вопросов, – начал он.

Хейдельблум кивнул. На самом деле он очень неохотно согласился на эту встречу, и то только тогда, когда вмешались с уговорами Хиллер и Ван Вейтерен.

«У него не все в порядке с головой, – предупредил комиссар. – По крайней мере, время от времени точно, поэтому спрашивай осторожно».

– Ситуация такова, – продолжил Мюнстер, – что для нас очень ценно ваше мнение. Вряд ли найдется кто-то, кто лучше вас владеет информацией по делу Леопольда Верхавена.

– Совершенно верно, – согласился Хейдельблум, протягивая руку за сигарой.

– Вы слышали, что его нашли мертвым?

– Да, начальник полиции мне сообщил.

– Честно говоря, мы оказались в тупике, подыскивая мотив, – продолжил Мюнстер. – Одна из теорий, которой мы придерживаемся, заключается в возможной связи этого убийства с делами об убийствах Беатрис и Марлен.

– Каким образом? – спросил Хейдельблум неожиданно резким голосом.

– Мы не знаем.

Повисла пауза. Хейдельблум затянулся и положил сигару обратно в пепельницу. Мюнстер выпил немного содовой из стоящего рядом стакана. Комиссар посоветовал ему не раздражать старого судью и дать достаточно времени на обдумывание и воспоминания. Бесполезно устраивать перекрестный допрос восьмидесятидвухлетнему старику.

– Это было последнее дело в моей практике, – объяснил Хейдельблум и откашлялся. – То есть дело о Марлен. Хм… Самое последнее…

В его голосе появилась стыдливая нотка… или это Мюнстеру только показалось?

– Я понимаю.

– Хм… – повторил Хейдельблум.

– Нам очень интересно услышать ваше мнение о нем.

Хейдельблум поднял руку к воротнику рубашки и указательным и средним пальцами слегка ослабил узел темно-синего платка.

– Я стар, – сообщил он. – Мне осталось жить всего одно лето, в лучшем случае два… – Он замолчал, как будто нащупывая нить.

Мюнстер поднял глаза и посмотрел на темные ряды переплетов за его спиной. Интересно, сколько из этих книг он прочел? И сколько из этого он помнит?

– Меня это уже не волнует.

– Что вас не волнует?

– Леопольд Верхавен. Вы слишком молоды, чтобы понять. Это было мучительно… Обе эти проклятые истории. Мне хотелось избежать хотя бы второго дела, но в то же время нехорошо было бы свалить его на какого-нибудь другого беднягу. Еще я надеялся, что оно расставит точки над «i»… Избавит меня от сомнений, которые оставались после первого трибунала.

– Трибунала?

– Называйте это как хотите. В любом случае, это треклятая история, и не цитируйте меня.

– Я не журналист.

– Да, конечно. – Хейдельблум взял сигару.

– Вы хотите сказать, что считаете Верхавена невиновным?

Хейдельблум покачал головой:

– Нет, черт возьми. Я ни разу не осудил человека, не считая его виновным. Ни разу в жизни! Но он был… загадкой. Да, загадкой. И это вам тоже не понять, для этого нужно было находиться там и видеть его. Парень был загадочен с головы до ног. Я проработал с молотком в руке больше тридцати лет и многое повидал, но никогда не видел никого похожего на Леопольда Верхавена. Никого.

– Пожалуйста, расскажите об этом.

– Хм, ну да… вам это не понять. Удивительно, что он прошел психиатрическую экспертизу. Если бы у него нашли психические отклонения, это бы что-то объяснило, но об этом не было и речи.

– А что именно было в нем необычного? – спросил Мюнстер.

Хейдельблум задумался.

– Многое. Например, его не волновал исход дела. Я долго размышлял над этим – и уверен, что Леопольду Верхавену было совершенно безразлично, оправдают его или нет. Абсолютно безразлично.

– Довольно странно, – согласился Мюнстер.

– Конечно странно, черт возьми. Я о том и говорю.

– У меня сложилось впечатление, что ему нравилось быть обвиняемым, – сказал Мюнстер.

– Без сомнения. Он явно наслаждался тем, что сидел, как паук, в центре сети правосудия… Неоспоримо в главной роли. Естественно, он это не демонстрировал, но я-то видел. Ему хотелось быть в центре внимания, и он это получил…

– Неужели ему это нравилось настолько, что он был готов даже сесть за решетку на двенадцать лет… вдобавок еще и два раза?

Хейдельблум вздохнул:

– Хм… в том-то и вопрос.

Мюнстер немного помолчал; из сада доносился звук льющейся из распылителя воды.