Читаем Вотан полностью

сознавал свою немецкую почву; он открыл обывателей в академическом мире. К тому

же он пришел к выводу, что бог умер, и это привело к встрече Заратустры с

неизвестным богом неожиданного вида, то в виде врага, то в облике самого Заратустры.

Потому-то Заратустра сам себе предсказатель, колдун и буря:

дыхание из их духа: так велит мое будущее.

Воистину сильный ветер - это Заратустра, и он предостерегает как врагов, так и тех, кто

плюет и низвергает:

Смотри, не плюнь против ветра! [8]

Эта тема снова всплывает во сне Заратустры. Ему снится, что он стал хранителем могил

в <Одинокой горной крепости смерти>. О том, что произошло после огромных и

бесплодных усилий открыть ворота, он поведал:

разрезая воздух, бросил он мне черный гроб.

И среди шума, свиста и пронзительного воя раскололся гроб,

и из него раздался смех на тысячу ладов...

Не ты ли сам этот ветер, с пронзительным свистом

распахивающий ворота в замке Смерти?

Не ты ли сам этот гроб, наполненный многоцветной злобою

и ангельскими гримасами? [9]

Ницшевская тайна сбрасывает всю маскировку и возникает явственно, даже яростно в

этом образе. Много лет назад, в 1863 или 1864 г., Ницше написал в поэме

<Незнакомому богу>:

В дифирамбе, известном как <Плач Ариадны>, Ницше целиком, весь - жертва бога-

охотника и не может ни на минуту освободиться даже последующим насильственным

самоизбавлением от Заратустры:

Как и он, наполовину мертвый и холодный, только

ноги еще теплы - и сотрясаемый, о, неизвестными лихорадками,

Содрогаемый отточенными, холодными, ледяными тонкими стрелами, отточенными

тобой - преследующее мое воображение!

Невыразимый! Темный! Больно-пугающий!

Ты охотник позади облачных гор!

А сейчас молния, пущенная тобой.

Ты - насмешливый глаз, что мной в темноте наблюдаем, -

он делает так, что я лежу,

подчинив себя, скрутив себя, содрогаемый

постоянной, вечной пыткой,

И обуянный

Тобой, жесточайший охотник,

Ты, незнакомый - БОГ...

Эта живейшая картина изумительной фигуры бога-охотника, конечно, основана на

переживании и не может быть объяснена просто дифирамбичностью языка. Можно

найти следы происхождения этой фигуры в книге о юности Ницше, написанной его

сестрой Элизабет Фёрстер-Ницше, в которой описывается переживание, связанное с

этим богом, когда Ницше был школьником в Пфорте и ему было 15 лет[10] . Ницше

бродил ночью по унылому лесу и, напутанный впечатлением от <пронзительного крика

из соседнего психиатрического приюта>, повстречался с охотником, чьи <Черты были

дики и жутки>. В долине, <окруженной со всех сторон густым подлеском>, охотник

поднес свисток к губам и выдул такую <душераздирающую ноту>, что Ницше лишился

рассудка и пришел в себя лишь в Пфорте. Это был кошмар. Показательно, что