Уже спокойно и деловито она осмотрела, крепко ли увязаны вещи и не развалится ли в дороге воз, потом села в сани рядом со своим огромным сундуком и взяла вожжи.

Гурулев скомандовал: «По коням!»

Сани Селиванихи выехали на дорогу. Следом за ними, построившись в ряды по трое, двинулись разведчики.

Дорога шла увалами, и разъезд далеко отстал от саней Селиванихи.

Никита привстал на стременах и посмотрел вдаль.

Кругом расстилалась безлюдная степь, и только сани выселенной самогонщицы, то поднимаясь на вершины снежных холмов, то теряясь за холмами, убегали все дальше и дальше навстречу поднимающимся с низин сумеркам.

16

Разъезд возвращался в Черемухово вдоль реки. Было уже совсем темно, и, когда впереди показались веселые сельские огни, кони пошли бодрее.

— Подрысим, — сказал Гурулев.

Разведчики послали лошадей рысью. Белоногий нестеровский жеребчик все время рвался вперед, и Никита едва сдерживал его.

Деревенские огни приближались быстро, на минуту спрятались за холмом, и вдруг сразу открылось село. Для такой поздней поры улица была странно оживлена.

Мимо освещенных окон изб мелькали куда-то бегущие люди, слышалось хлопанье дверей и скрип торопливых шагов.

Гурулев придержал лошадь.

— Что-то случилось? Не пожар ли? — сказал он с тревогой в голосе. — Да нет, огня будто нигде не видать… Туда, к дому Пряничникова бегут…

— Я узнаю, — сказал Никита и, не ожидая разрешения Дениса Трофимовича, поскакал к дому Пряничникова.

И у дома и у ограды толпился народ. Свет в окне избенки Тихона Гавриловича показался Никите слишком ярким.

Нестеров на галопе подскакал к плетню и, спрыгнув с седла, накинул поводья на торчащую стоймя жердь. Потом вбежал во двор.

Здесь в ограде и на крыльце еще гуще толпился народ.

Никита протолкался через узкие сенцы и вошел в избу. В избе было тесно от битком набившихся людей. Мужчины стояли с обнаженными головами, как в церкви, женщины молитвенно сложили руки крест-накрест.

Еще ничего не понимая, но уже предчувствуя беду, Никита протиснулся вперед и увидел лежащую на двух составленных вместе скамьях Анну Тихоновну.

Она лежала навзничь, со сложенными на груди руками, и глаза ее были закрыты. Густые тени шевелились на впалых щеках. Около губ запеклась кровь, и они казались черными.

У головы Анюты, прилепленная к скамейке, горела скривившаяся свеча, и талый воск крупными каплями падал на доску.

В стороне на табуретке, сгорбившись и подперев голову руками, сидел Тихон Гаврилович. Он посмотрел на Никиту пустым отчужденным взглядом и сказал:

— Я в стайке коню сено задавал, слышу — стукнуло… Вбежал в избу, а Анюта на полу лежит — убили… В окно он стрелил…

При каждом слове веко правого слезящегося глаза Тихона Гавриловича подергивалось, и он морщил лоб, будто силясь вспомнить что-то очень важное, что непременно нужно было сказать.

— Вот и убили Анюту… К чему же это? А?

Никита смотрел в мертвое лицо Анны Тихоновны, слушал слова Пряничникова, знал, что Анюта убита, что ее нет больше, знал, но не мог поверить. Он снял шапку, уронил ее на пол и, не подняв, шагнул ближе к скамьям.

Воск со свечи все капал и капал, растекаясь дрожащей белесой лужицей.

Никита, не отрываясь, глядел в мертвое лице Анюты. Он не видел, что происходит вокруг, не слышал ни шагов, ни шепота толпящихся у входа крестьян. Все звуки в его сознании смешались в сплошной все нарастающий гул, похожий не то на далекий церковный перезвон, не то на свист ветра в бурю.

Догорающая свечка оплывала, шипя и потрескивая. Рядом, непонятно кому, говорил Пряничников:

— Вот и убили… К чему же это? А?

Никита все глядел и глядел в мертвое лицо с удивительно четким строгим профилем и с черным от запекшейся крови ртом. Вдруг он почувствовал, как кто-то крепко сжал его руку. Он обернулся.

Рядом стоял Лукин. В сторонке какой-то сивобородый старичок силился поднять с табуретки Тихона Гавриловича. Крестьян в избе уже не было, и только три древние старухи деловито расстилали на полу ржаную солому.

Лампа на столе горела очень ярко, и пробитое окно было заткнуто тряпицей.

— Пойдем, — сказал Лукин.

— Куда? — спросил Никита.

— Пойдем, нужно отсюда уйти. Сейчас с ней останутся только эти женщины. Видишь, уводят даже Тихона Гавриловича…

Никита посмотрел на солому и вдруг с удивительной ясностью представил себе, как старухи здесь, на этой самой разостланной соломе, станут обмывать то, что прежде было Анютой, потом оденут в самое нарядное ее платье и положат на стол, в ожидании пока сколотят гроб.

— Пойдем, — повторил Лукин и протянул Никите поднятую с пола шапку.

Они вышли на крыльцо. Небо опять, как вчера ночью, было усеяно разгорающимися к морозу звездами.

Два крестьянина у крыльца возились с принесенными для гроба досками, устанавливая их стоймя к стене избы. Снег под острыми обрезами досок скрипел и взвизгивал.

— Никифор, — сказал один крестьянин другому, — гвоздей пойди подлинше пошарь. Кабы тес был, а то едва не плахи. Этакий гвоздь не возьмет…

— Где же его, тес, нонче найдешь, ладно, что такими разжились, — ответил второй.

— Я и говорю, гвоздь подлинше надо…