— А ты, что же, хочешь под Сорочьим полем генеральное сражение японской армии дать? Сколько нас? Едва больше трех сотен, считая примкнувших крестьян и обоз. Велики силы против японских регулярных дивизий! Да с такими силами в открытый бой соваться, значит обречь себя на неизбежный разгром и в самом начале погубить наше дело. Нет, мы уйдем…

— Опять в лесное стойбище?

— Экий ты нетерпеливый, — сказал Лукин. — Зачем же нам теперь лесное стойбище? Нет, мы по деревням пойдем. — Он подошел к Никите и некоторое время молча смотрел на него, словно что-то припоминая, потом проговорил: — Сейчас не о сражении думать надо, а о том, как уйти во-время и незаметно. Ах, если бы они нам дали еще дней пять здесь спокойно поработать, мы бы все успели сделать.

Никита никак не ожидал, что партизаны без боя отдадут назад японцам и белым завоеванный клочок долины.

— Не понимаю, — сказал он, беспокойно глядя на Лукина. — Но ведь удалось же нам их из Кувары выбить и до самого Сорочьего поля гнать… Почему теперь не попробовать?

— Пробовать хорошо, когда надежда на успех есть и когда это полезно, — сказал Лукин. — А тут ни надежды, ни пользы. Прошлый раз в Куваре у японцев только небольшой отряд для наблюдения стоял, а теперь они сюда по крайней мере полк карательный вышлют да эскадрона два кавалерии. Командир-то побитого японского отряда, небось, такое донесение послал, что у лысого волосы зашевелятся. Оправдаться ему перед своим начальством надо, ну и напишет, что нас не меньше тысячи с гор спустилось…

Никита слушал Лукина молча. Уход из долины без боя казался ему похожим на постыдное бегство. Он представлял себе испуганные лица крестьян, провожающих за околицу отряд, и все больше хмурился.

— Только ты не думай, что это отступление, — сказал Лукин, заметив расстроенное лицо Никиты. — Нет, это начало всенародного наступления, это подготовка к всенародному наступлению. Первую задачу мы свою выполнили: в долину спустились, сорвали в нескольких селах белую мобилизацию, заявили о своем существовании, пополнились для будущих дел и главное, главное, что, уходя, мы в то же время прочно и навсегда остаемся в деревне…

— Не понимаю, — сказал Никита, но хмуриться перестал.

— Да-да, остаемся… Не мы с тобой, конечно, но наши союзники, и теперь — союзники организованные: все крестьяне, понявшие, что единственная народная власть — Советская власть, все ненавидящие белых и интервентов. Во всех окрестных деревнях, всюду мы оставим надежных и преданных нашему делу людей — организаторов. Мы будем знать все, что делается в долине, и, придет день, снова вернемся в эти села, где нас будут ждать и помогать нам вернуться.

— Когда же мы уходим? — спросил Никита.

— Как только получим сведения о движении сюда японцев.

— Может быть, завтра?

— Может быть. Нужно быть готовым.

Никита помялся и спросил:

— А Лена? Что же мы с Леной делать будем?

— Вечером поговорим, — сказал Лукин. — Я думаю, вечером все выяснится…

7

Уже начинало смеркаться, а Лукин все не возвращался из Кувары, куда он уехал сразу после разговора с Нестеровым.

Никита ожидал его у Анюты и все время подходил к окну, поглядывая на сельскую улицу.

Лене он решил пока ничего не говорить о ее предполагаемом отъезде, но она, словно почувствовав, что от нее что-то скрывают, притихла, сидела молча в самом темном углу, и только иногда Никита ловил ее беспокойный, устремленный на него взгляд.

Анюта неслышно ходила по комнате, убирая со стола посуду после ужина.

Никиту тяготило молчание. Он взглянул на Лену и сказал:

— Темно совсем стало, лампу бы зажечь. Все веселей будет…

Анюта поставила на стол керосиновую лампу и запалила фитиль. Из щелистого окна дуло, и огонь трепетал, вытягиваясь кверху, словно силился оторваться от фитиля.

— Лучше так? — спросил Никита, посмотрев на Лену.

— Лучше.

Никита пошагал по комнате и снова остановился у окна.

— Тебе, Лена, разведчики кошеву сделали… Красивая, говорят, кошева…

Лена подняла голову.

— Зачем?

— Ну, поехать куда-нибудь… Придется поехать, а у тебя уже своя кошева есть, — сказал Никита и насторожился, услыхав на крыльце скрип шагов.

Он быстро повернулся, подошел к двери и, увидев входящего Лукина, вскрикнул:

— Наконец-то! А я думал, что и не приедешь…

— Приехал, приехал, — сказал Лукин, скидывая короткую собачью дошку. — Только не к тебе, а к Лене. Здравствуй, Лена…

Он сунул дошку на лавку и подошел к столу.

— Принес тебе целый мешок дел, сейчас высыплю. Подвигайся к столу и слушай. Никита, Анна Тихоновна, садитесь…

Лукин был розовощек с мороза и очень весел, будто и в самом деле принес с собой мешок каких-то замечательных сюрпризов.

— Слушайте, и слушайте внимательно, — сказал он. — Дело важное. И касается оно нас всех, а больше всего тебя, Лена. Представилась возможность отправить тебя в город Иркутск к одной очень хорошей девушке, у которой ты и жить будешь, пока мы тут воюем.

Лена беспокойно взглянула на Лукина, потом на Никиту, снова на Лукина и, прикусив губу, отвела глаза в сторону.