Читаем Восстание полностью

— Оно бы сдельщина и ничего, коли бы нормы пониже да ставки повыше, — говорил Василию старый рабочий листопрокатчик, разговорившийся с ним на бирже труда. — К тому же простои — то топлива нет, то железная дорога сырья не предоставила… Простои никто не оплачивает, они в сдельщину не входят. Вот и маемся. Четверть нормы не выработаешь, а день проканителился. К тому же подсобники. Набрали малолеток да женщин — платить им дешевле. Четыре целковых платят за полный рабочий день — как раз на три фунта хлеба без приварка, а у каждого семья. С таких харчей их к девятому часу работы самих на ногах качает, хоть под руки води…

— Почему же не протестуете? — осторожно спросил Василий.

— Пробовали. Забастовку было затеяли, да военные власти вмешались, известно, с хозяевами у них одна рука. Объявили завод на военном положении — восьмерых арестовали, а секретаря нашего союза металлистов повесили… Будто за агитацию…

— А вы что? Рабочие-то что? — насторожившись спросил Василий.

— Что? — листопрокатчик подозрительно взглянул на него из-под опущенных бровей и, одумавшись, сказал: — А ничего… Ну, пойду я. Стой не стой, однако сегодня ничего не выстоишь…

Он быстро пошел к выходу, стараясь затеряться в толпе, но в дверях обернулся и украдкой посмотрел, не идет ли Василий за ним следом.

«Остерегается», — подумал тогда Нагих и остался на месте.

«Нет, так по городу ходить, много не выходишь, — думал теперь он. — Так на своих скоро не натакаешься. Если бы Пашка был на свободе… На работу бы поступить, на завод, с людьми познакомиться, приглядеться… Есть же на заводах наши, неправда, есть… Но как их найти?»

Ему захотелось поговорить с Василисой, расспросить, не узнала ли она чего нового о Павле Берестневе, не знает ли на заводе кого-нибудь из надежных людей.

Он негромко кашлянул в руку и сказал:

— Так они и жили, что ни день, все хуже…

Старая Василиса промолчала и даже не подняла головы.

«Молчит, — подумал Василий. — Может быть, тоже остерегается?..»

Он снова повернулся к окну.

Начинало смеркаться. Улица потонула в снегу и полумраке. Неразличимы стали даже ближние дома.

— Если всю ночь так валить будет, утром ваш поселок откапывать придется, — сказал Василий и отошел от окна. — Совсем занесет.

— Не занесет, — сказала Василиса, не поднимая от шитья головы. — Маленько разве снаружи дверь поприпрет, а занести куда там… Не бывало у нас еще такого, чтобы дома снегом заносило.

— Мало ли чего не бывает, а вдруг случится, — сказал Нагих. — Случается…

Василиса вздохнула и, отложив шитье, стала вдевать в иглу новую нить. Она протянула руки к самому стеклу лампы, откинула назад голову, чтобы не утерять троящийся вблизи тонкий, как паутина, кончик нитки и долго не могла продеть нитку в игольное ушко.

— Снег не брани — к добру он, — сказала она, наконец продев нить в ушко и жмуря уставшие глаза. — Не сегодня-завтра мороз ударит, а земля голая. Чего народ исть будет, когда хлебушко вымерзнет? Нечего ему исть будет…

— Густо падает, — сказал Василий, снова возвращаясь к окну. — Наверное, и могилу на площади замело… Неприметна, должно быть, могила теперь.

— Неприметна, — сказала старая Василиса и опять склонилась над шитьем.

— А вы на завод сегодня ходили? — помолчав, спросил Василий.

— К чему я на завод пойду, делать мне там нечего.

— Да нет, я про бревна спрашивал. У бревен-то были?

— Была, — нехотя сказала Василиса и украдкой взглянула на Нагих.

— Что народ говорит?

— Молчит народ.

— Молчит?

— А к чему языком-то болтать, к себе беду подманивать? От пустых слов толку мало…

— И о братской могиле ничего не говорили? — спросил Нагих.

— Чего о ней теперь говорить, нет ее больше. — Василиса отложила шитье и убавила разгоревшееся пламя лампы. — Время к ужину подходит, — сказала она и поднялась с табуретки, чтобы идти на кухню.

Василию показалось, что она уходит нарочно, чтобы избежать его расспросов.

— И про людей, что могилу раскапывали, ничего не говорили? — настойчиво спросил он.

Василиса обернулась в дверях, пристально посмотрела на Василия и сказала:

— Убили их. В тюрьму они не вернулись. Там, видать, за татарским кладбищем и убили. В женских камерах всю ночь черного ворона пели — тоску выплакивали… От них — от арестованных баб и весть пришла. В камерах-то всё знают, не утаишь…

— А Паша Берестнев? Паша как? — спросил Василий и шагнул ближе к старухе, боясь, как бы она не ушла на кухню или не замолчала опять. — Тоже убит?

— Пашка? Не знаю… Однако его среди них не было…

— А Наталья ничего не узнала? Вы ее не видели?

— Не видала. Заходила я к ней давеча, да дома не застала. На запоре дом-то. То ли ушла куда, то ли к своим уехала — к матери на деревню.

— На деревню? — переспросил Нагих.

— Отец с матерью ее отсюда откочевали, жить им здесь не приходится. Может, и она узнала что-нибудь о Пашке да к ним и уехала. Она тут больше из-за него и жила, чтобы о нем хлопотать.

— Да как же так? Как же так? — оторопело пробормотал Нагих. — Значит, теперь и передачу ему отнести некому будет…

Василиса строго посмотрела на Василия и сказала с осуждением в голосе: