— Комендант станции да трое милиционеров бежать пустились, по ним и стреляли — останавливали, — сказал связной. — А вам, товарищ командир, — прибавил он, будто только теперь вспомнив, что послан с поручением, — вам, товарищ командир, приказано здесь стоять до времени и держать наблюдение за степью. Товарищ Коновалов, как с делами маленько разберется, сам сюда будет…

— А как в городе? Что про город слышно? — спросил кто-то.

— Пока ничего не слыхать, — сказал связной. — Разведку туда товарищ Коновалов отправил — лыжников. Сам видел — пошли. Да и в городе не задержится… Народ настрадался, все, как один, поднимутся. И над городом, чай, уже красные флаги…

Тимофей жадно слушал каждое слово связного.

«Неужели все так просто, — думал он, удивляясь и не веря этой счастливой простоте происшедшего. — Неужели так легко далась победа и все уже кончено?»

Он повернул голову в сторону невидимого города и прислушался.

Поземка шуршала подмерзшим снегом. Из города не доносилось ни звука.

4

Николай Николаевич Коновалов — представитель омского боевого штаба большевиков — приехал на станцию Куломзино еще вечером. Он покинул Омск в тот час, когда к восстанию все было уже готово — связь между районами города установлена и штаб собрался на свое последнее совещание перед выступлением.

Коновалов хорошо знал план восстания и задачи каждого района, на которые был поделен город. Районов было четыре — три городских и четвертый в Куломзине. Центром был Омск. Там решалась судьба восстания. Там рассчитывали создать достаточные силы, чтобы справиться с гарнизоном и овладеть городом.

Все было учтено и обдумано. Первый район должен был захватить тюрьму и вооружить политических заключенных, третий район — освободить лагери военнопленных красноармейцев и, создав из красноармейцев специальный отряд, задержать чехов в их казармах, второй район — овладев рабочими кварталами города, поднять всех рабочих на восстание.

Подпольный областной комитет большевиков рассчитывал, что к восстанию примкнут и мобилизованные солдаты формирующихся в Омске воинских частей. Один из запасных полков заранее дал согласие принять участие в восстании совместно с рабочими дружинами.

На четвертый участок — на Куломзино — были возложены особые задачи. Куломзинские рабочие должны были овладеть станцией и отрезать Омск от железнодорожных магистралей, чтобы омскому гарнизону не могла быть оказана помощь войсками со стороны Екатеринбурга и Челябинска.

Все в областном комитете рассчитывали на успех восстания, все верили, что оно послужит сигналом к восстанию всенародному и поможет Красной Армии перейти на Уральском фронте в наступление.

Думал так и Коновалов. Легкая победа в Куломзине, милиция, поднявшая руки без сопротивления, рабочие, по сигналу «кукушки» чуть не поголовно высыпавшие из своих домиков, чтобы принять участие в свержении белой власти, — все это утверждало его в мыслях, что народ для восстания созрел и что успех восстания обеспечен.

Все намеченное по плану восстания было сделано: без потерь захвачена станция, разоружена милиция и в оба направления по линии железной дороги высланы отряды подрывников.

Добровольцы рабочие из поселка все прибывали и прибывали. Они скапливались на станционном перроне против вокзала, в котором временно устроился полевой штаб куломзинских повстанцев. Их было много, и Коновалов даже рассчитывал сформировать новую дружину и отправить ее на Омск — в помощь восставшим горожанам.

Все шло хорошо, однако Коновалов не был спокоен. Городской штаб ничего не давал знать о начавшемся восстании. Обещанный связной не являлся.

Коновалов несколько раз выходил на перрон, становился лицом к городу и прислушивался.

Ветер менял направление и теперь дул вдоль Иртыша. Он не мог отнести звуков восставшего города.

«За четыре версты можно не услышать звуки выстрелов, но тревожные гудки паровозов, но церковный набат, пушечные выстрелы… — думал Коновалов. — У них в крепости есть пушки…»

Он повернул голову к городу.

Там было тихо так же, как ночью.

Шумел только проснувшийся Куломзинский поселок. Лаяли собаки, встревоженные необычно ранним движением по улицам, хлопали калитки, там и тут слышались громкие возбужденные голоса.

Утро приближалось, и небо серело все больше. Над домами встали дымы утренних печей.

Коновалов послал в разведку к городу лыжников и теперь, ожидая их возвращения, уже не уходил с перрона.

Гигантского роста, худощавый и сгорбленный, он, как часовой, ходил у дверей вокзала, отмеривая ровно по десять шагов вперед и назад. Он считал шаги и минуты. Времени истекло уже много, а из города все не доносилось звуков боя. Коновалов не мог остановиться ни на минуту и все шагал и шагал. Мороз не давал ему отдыха. Стоило хоть секунду постоять без движения, тело начинало стыть и ветер насквозь пронизывал подбитое ватой пальто, забирался за вытертый мерлушковый воротник и даже за широкие голенища порыжевших солдатских сапог.

«Что же случилось? — думал Коновалов. — Почему нет связного? Может быть, отложили час восстания? Но почему нет связного?»