Читаем Воспоминания полностью

Увы, в последнюю минуту я зацепился за рассказ «La nuit de Charlottenbourg» [195] и решил написать о Моране статью. Правда, этот рассказ изумителен. Я написал статью, но книжку продержал, и только сегодня утром, наконец, она отослана. Хочется мне, чтобы обе книги Морана дошли до тебя, и очень мне интересно, такое же он произведет на тебя впечатление, как на меня. Я улавливаю в нем нечто родственное с Мопассаном, а в юности Мопассан был моим любимцем. Все ли ты еще гостишь у Ниники или уже вернулась в Москву? Я хотел бы первого. Как, верно, очаровательно сейчас в русском лесу, в русской деревенской глуши! Вот где я хотел бы быть. Я и ухожу туда мыслью часто, часто. И когда мысль дойдет до каких-то земных пределов, пресеченных озерной водой, в душе рождаются стихи, и я чувствую, что моя связь с Россией слишком глубока, чтобы из-за скольких-то лет отсутствия она могла сколько-нибудь ослабеть. Нет, она углубляется в моей разлуке, а не слабеет, как все в душе становится углубленнее, когда проходишь путь от полдня до звездной ночи. Я еще далеко не дошел до моей звездной ночи. Но путь туда стал много ближе. До свиданья, моя милая, всегда желанная. Нинику целую. Твой К.

1924. 15 сентября. Золотое утро

Моя милая и любимая Катя, сегодня, проспав всю ночь крепчайшим сном после возбуждения и утомления поэтических суток, я как будто много веселее, и больше хочется жизни, а потому и хочется прибавить что-нибудь ко вчерашней странице. Я знаю, ты с живейшим чувством относишься ко всему, что входит в мою жизнь. Я никого не желаю вытолкнуть из моего сердца, если раз приблизился к иной душе или она сама подошла. Но воли — воли — воли мне хочется. Полетать на крыльях. Они все только всплескивают серебряным звоном. О, поэты, сколь они непоследовательны! Я был последователен, когда тебе и мне светили наши зори, первые зори, и вторые, и третьи. Но тогда я последовательностью в своих неукрощаемых причудах и беспутствах столько раз тебя ранил, что, падая сейчас перед тобой на колени, говорю: бессмертная моя любовь, моя Катя, моя радость, мое счастье, моя Беатриче, нужно было быть тобою, чтобы не бросить меня, не разлюбить, или не сойти с ума, или не умереть. Благословляю Судьбу, что злой Хаос не захлестнул ни меня, ни тебя, и в бушевавшем Хаосе ты была прекраснее и совершеннее, чем сама о том можешь знать. Благодарю Судьбу, что она послала тебя как свет неугасимый в мою спутанную жизнь. Пройдя свои горючие пути и значительно возобладав над собою, я теперь боюсь ранить иную душу, какая бы она ни была, какой бы тяжестью или помехой она не вставала. Но мне жаль, что я не могу показать этого внимания воочию тебе, моей тебе. И мне жаль той свободной бессовестности или внесовестливости, которая рядом со строгой совестью, и с добросовестностью, и с любовью лучезарной жила в моем сердце, когда мне и тебе светили наши зори.

Я сижу перед своим огромным, черным письменным столом. Направо и налево груды книг, но правильные груды, ты знаешь и помнишь. Направо — Библия по-русски и по-латински. Требник по-церковно-славянски. Летопись Нестора. Сочинения Забелина. Лао-Тзэ по-итальянски. Книги по ботанике и астрономии. Книги по Египту, Вавилону. Индия, Океания, Блэйк, и Уитмен, и многое. Налево — Пушкин, все новые книги о Пушкине. Баратынский, Фет, Тютчев и Ломоносов. Русские народные песни. Литовские легенды. Книги о растениях. Книги о кристаллах. Евангелие по-русски, по-польски, по-гречески, по-грузински, по-майски, по-самоански. Эдда по-древнескандинавски, по-норвежски, по-немецки, по-французски. Гейне и «Фауст» Гете в подлиннике. Зенд-Авеста и снова Маори, Папуа и чего еще нет. А предо мной — у стены — мексиканский бог цветов, рядом, справа, — маленькая иконка Пресвятой Девы с Младенцем, Катя Андреева в кавказском наряде, Дева Мелоццо да Форли, ушедшая Тамар в наряде своей страны, слева — Мирра Лохвицкая в лике семнадцатилетней девушки, она же в лике красивой женщины нашей встречи, Тамар в наряде амазонки и поразительное лицо Шошаны Авивит, лучшей артистки Еврейского театра, моей теперешней мечты, далекой и близкой, которой я пишу целую книгу лирики и напишу драму «Юдифь».

Ни мамы моей, ни Ниники нет сейчас передо мною, но они были весь год в Париже, а тебя тогда не было перед моими глазами. Так нужно было. Мне было слишком больно. Твое лицо вместо тебя присутствующей меня лишь мучило бы все время. А с Океаном — я не один, не разрывом живу, а гармонией мировой. Однако и маму в лике Ирины Сергеевны юной, и Нинику в лике девочки лет пяти сейчас поставлю опять перед собой.

Как хорошо любить, Катя моя. Как хорошо носить в себе, кроме побеждаемого Демона, бессмертного и неизбежного Солнцеликого.

Целую твое лицо. Люблю тебя. Да пошлет тебе Судьба удачи и радости. Нинику целуй, и Малию, и Таню. Тете Саше мой ласковый привет и товарищеский. Я пушкинист, и пребольшой, и пре-пре-пре-строгий ныне к самому себе. Твой Паучок.